Архив рубрики: Поэзия

ПЕЧАТЬ

Leonovich
Владимир ЛЕОНОВИЧ

“Двенадцатый магазин, где прилавок лоснится от прибоя хлебных давок и лязгает в пазу лучковый нож.

Прилипло к пайке лишних два довеска.

— Назад положь! — горланит хлеборезка.

— Беги! — Держи его! — Оставь, не трожь…

В ногах толпы, в шатучем полумраке
приземистые скользкие собаки,
авоськи и мешки,
безногие фронтовики,
хрипатые, с распухшими зобами —
кто действует локтями, кто зубами —
галоши, голенища, лапотки.

Что скажешь, лейтенантик руконогий,
обрубок безнадежно одинокий,
все растерявший, даже самый страх,
митинговавший возле винных стоек,
покуда спал Господь и лгал историк,
ты, в одночасье втоптанный во прах?

Что скажешь нынче? Поделись судьбою:
в каком углу покончили с тобою,
как скопом ликвидировали вас?
Как заработал голубиный всас —
изобретенье мысли санитарной —
живьем ссосавший с площади базарной
всю вашу стаю навсегда и враз?

И амба! С добрым утром, милый город…
Но шарикоподшипниковый грохот
не глохнет над базарной мостовой,
еще смягченной грязью и навозцем.
Перед калекою-орденоносцем
мальчишка — я на площади Сенной.

И он, навзрыд, внушает мне, как мерзко
носить чулочки — как их? — фильдеперса
и пьяные приказы отдавать,
как все мы преданы бесповоротно,
и мысль его булыжная неровна,
и он, взмахнув толкушкой — в жись и в мать! —
влепляет в грязь возмездия печать.

ПРО ВАСЮ

Светлана ВИНОГРАДОВА

Он жил как мог — открыто, без утайки,
Да что таить, когда один как перст,
Точнее, не один, а с балалайкой.
Жил, глядя на соседушек-невест.

И вечерами, сидя на беседе,
Он так играл — казалось, колдовал.
Звучало звонко: “Сенн мои, сени”,
А он себе невесту выбирал.

Сегодня Верку провожаю, Верку!
Гляди, какая! Брови аж вразлет! —
И левый глаз прищурив .для проверки,
Он представлял, как с Веркою идет…

А может — с Дашей? Даша лучше, краше!
Всю красоту от матери взяла…
А может, — с хохотушкою Наташей?
Лицом румяна, косами бела…

А может… Вот и может, да не может —
он был хромой. А тут ты хоть какой
Хороший будь и даже расхороший —
Куда тебе с хромою-то ногой.

За девками гоняться? Ты давай-ка
Ходи в беседу, радость береги.
Оглаживай подругу-балалайку!
А что до девок — это не моги!

…Вот так и стали женами невесты,
На Васю не взглянула ни одна,
Хотя и улыбались по-соседски…
Ну а потом нахлынула война.

Теперь попробуй, расскажи давай-ка.
Как болью всей и как тоскою всей
По вечерам звенела балалайка,
Оплакивая девичьих мужей!

Он крышу крыл у овдовевшей Даши,
Чинил сапог Настасьину сынку,
А вечером у вдовушки Наташи
На балалайке разгонял тоску.

И был на них, конечно, не в обиде,
Что обойден был в выборе не раз.
Их горе видел и беду их видел,
И знал, что каждой нужен он сейчас.

Над Васиной темнеющей могилой
По-бабьи неумело врытый крест…
Прощаясь с тем, кто быть хотел их милым,
Стоит десяток горестных невест.

УТРО

Виктор ЛАПШИН

Дряхлый дом под чахлою сиренью,
Темное увечное крыльцо.
На приступке, над дырявой тенью,
Детское напялив пальтецо,
Сивый дед, покашливая, курит,
Рядом кот-баюн глазищи жмурит.

Дед брюзжит: “Разлегся, как валек!
До ларька бы… кончилась буханка…
Васька! Вась! Василко! Василек!
Эх, Васятка, Васенька, Васянка!
Не кормил тебя, как на убой?
Где у нас пятерка завалялась?..
Глянь-ка ты, погода разгулялась,
Разгуляемся и мы с тобой!

Как тепло-то, леший, как светло!
Не разбудишь, верно, снится рыба…
Ну спасибо, солнце, что взошло.
Что согрело старого, спасибо!”

Клонится седая голова.
Папироса выпала, дымится.
День Победы. Юная трава
Шевелится.

Отец пришел с войны живой

Сергей ПОТЕХИН

Отец пришел с войны живой,
Не ранен, без медали,
И только в том передовой,
Что с матерью скандалит,
Одеколон, как воду, пьет,
На дело не годится,
Друзей по пьянке лихо бьет
И тюрем не боится.

Все для него уже в былом:
Любовь, семья, работа.
Лежит в болоте за Днепром
Его штрафная рота.

“КУРЯКА”

Вячеслав ШАПОШНИКОВ.

В нелепом головном уборе
(как и назвать его — треух?),
худой от курева и хворей,
и полуслеп, и полуглух,
он дни проводит в разговоре
с самим собой, с самим собой,
вернее бы сказать — в повторе
беседы с собственной судьбой.
Ну, а судьба — она какая?..
В такую жутко заглянуть.
И первая в ней Мировая,
в ней и вторая Мировая…
В ней испытанья — соль и суть.
Как будто умысел был некий —
проверить именно по ней,
мол, сколько ж в русском человеке
души и крепи в этом веке,
который прежних — пострашней?!
Он — выдюжил, пускай согнуло
его изрядно, не слегка…
Да, видно по спине сутулой —
сколь ноша жизни велика!..
В тени, у старой погребушки,
сидит, согбен п недвижим.
Лишь дыма стружки-завитушки
кружатся, плавают над ним.
Ему и прозвище — “Куряка”.
Хоть старость не смешна, однако
для посторонних взоров он,
всем обликом своим, смешон.
Смешны и шапка, и опорки,
и вислые порты на нем.
Смешна, на дряхлом, гимнастерка
с широким, в трещинках, ремнем…
Из дому выйду в ранней-рани,
увижу столь знакомый дым,
окликну: “Курим, дядя Саня?!
В ответ — привычное: “Курим!.. ”
Он улыбнется виновато,
щербатый прикрывая рот…
И словно русский весь народ
за ним встает светло и свято.

«Отражение в песке»

стихотворный сборник тверской писательницы Александры Клюшиной, издание второе, дополненное.

Александра  Клюшина. Отражение в пекупить книгу

КАЛЯЗИН

Поэту Сергею Кузнецову

I

Как образ, смятый в кулаке,
Как отражение в песке,
Как стук колес в пыли Луны
В ночной тиши бродили – мы.
Огни. Матвейково уплыло
Под колокольный перезвон…
И лишь рогатое светило
Смотрело в черноту окон.

 

II

На мосту Мирабо
Не слышны голоса.
На мосту Мирабо
Замерзает слеза.
И с моста Мирабо
Колокольня видна.
Она – как и я – одна.
В плеске воды –
         чей-то стон…
Мост Мирабо –
Твой балкон.

 

III

В преддверии большой луны
Они ходили по карнизу.
И были зависти полны
На них глазеющие снизу.
17.02.04

***

К читателю:
-«Я работаю с прозой и не люблю стихов. Чаще всего – это раздражающие мозг рифмованные строки. По счастью, творчество Клюшиной не назовёшь халтурой, оно по-настоящему впечатляет. Александра способна занять своё, очень достойное место в российской поэзии»

Александр Доставалов, писатель.

Прощание с домом

Пока еще не посох, не сума
и в щели крыш просвечивают звезды,
восславим наши хрупкие дома
и под карнизом ласточкины гнезда!

Восславим фортки с выбитым стеклом,
площадки лестниц с выводком кошачьим,
трубу печную и ведро с углем,
свое житье, где мы хоть что-то значим.

И иногда вдруг заорет петух,
когда-то в жертву принесенный дому.
Наш дом снесут, но обостренный слух
все будет внемлить птице-домовому.

И век любой — парад архитектур
иль что-то наподобье. И, быть может,
и каменщик придет, и штукатур,
и новый дом на этом месте сложат.

Ну, постоим еще чуть-чуть совсем,
оглядывая все, и — выше, выше…
И уходи совсем, иди — со всем,
и с петушиным гребешком над крышей!

 

Ю. Бекишев

ТЕЛЕЦ, ОРИОН, БОЛЬШОЙ ПЕС


Могучая архитектура ночи!
Рабочий ангел купол повернул,
Вращающийся на древесных кронах,
И обозначились между стволами
Проемы черные, как в старой церкви,
Забытой богом и людьми.
Но там
Взошли мои алмазные Плеяды.
Семь струн привязывает к ним Сапфо
И говорит:
«Взошли мои Плеяды.
А я одна в постели, я одна.
Одна в постели!»
Ниже и левей
В горячем персиковом блеске встали,
Как жертва у престола, золотые
Рога Тельца
и глаз его, горящий
Среди Гиад,
как Ветхого завета
Еще одна скрижаль.
Проходит время,
Но — что мне время?
Я терпелив,
я подождать могу,
Пока взойдет за жертвенным Тельцом
Немыслимое чудо Ориона,
Как бабочка безумная, с купелью
В своих скрипучих проволочных лапках,
Где были крещены Земля и Солнце.

Я подожду,
пока в лучах стеклянных
Сам Сириус
с египетской, загробной,
собачьей головой
Взойдет.

Мне еще раз увидеть суждено
Сверкающее это полотенце,
Божественную перемычку счастья,
И что бы люди там ни говорили
Я доживу, переберу позвездно,
Пересчитаю их по каталогу,
Пересчитаю их по книге ночи.

1958 Арсений Тарковский >> Стихи Арсения Тарковского…