Архив рубрики: Искусство, живопись

Художник Михаил Рубцов

Михаил Рубцов, художник, график, один из идеологов интернет-проекта «Красная веточка», в прошлом — слесарь-инструментальщик, окончил Кировское художественное училище им. А.А. Рылова, Санкт-Петербургский государственный университет кино и ТВ. Резидент «Родины» с марта 2012 года

Михаил Рубцов
Михаил Рубцов © РИА Новости. Александр Уткин

— Художники здесь занимаются тем, чем должны заниматься. Зимой занимались утеплением дома, а сейчас художествами. Поэтому у нас две ипостаси: хозяйственная и творческая. Как человек глубоко пьющий, я очень люблю ходить на пленэр, поэтому созерцаю местный пейзаж без домов. А в Москве я люблю дворики в районе Чистых прудов, так что трудно сказать, чем тут лучше. Я изображаю вещи, подсмотренные или воображенные, водку пью и в баню хожу. Правда, в городе я почему-то пью больше. Там просто магазин рядом, а тут до него 2 км нужно пройти. Как сказал Бернард Шоу: «Трезвость особенно хороша, когда ты немного выпимши». Читать далее

Русская живопись. Художник Чернецов Григорий Григорьевич

Чернецов Григорий Григорьевич
Чернецов Григорий Григорьевич. Автопортрет

Художник Чернецов Григорий Григорьевич — академик пейзажной живописи, известный в свое время художник, сын мещанина, родился в г. Лухе, Костромской губернии. Уже в детстве он обнаруживал большие способности к рисованию; в начале 1819 года Чернецов обратился в Академию Художеств с письмом, при коем приложены были два небольших рисунка с эстампов, с просьбою принять его в число учеников Академии на казенный счет, так как недостаток средств отца не позволяет ему поступить в Академию на собственный счет. Читать далее

Портреты художника Григория Силовича Островского (1756-1814)

Сын священника Григорий Силович расписывал в Великом Устюге ряд церквей, но не состоял в местном цехе иконописцев.

Усадьба Нероново в которой он работал принадлежала семье Черевиных между Чухломой и Солигаличем.

Елизавета Петровна Черевина (1773)

Обнаружено и отреставрировано 17 работ этого художника. Все портреты изображают членов семьи Черевиных, родственников и соседей, например дворян Лермонтовых, живших близко от Нероново, в усадьбе Суровцево.

Портрет Дмитрия Петровича Черевина (1782)
Портрет
Анна Сергеевна Лермонтова (1776)
1770 Холст, масло 44 x 34 Солигаличский районный краеведческий музей имени Г. И. Невельского Солигалич
Анфиса Петровна Черевина (1788)

Портреты художника после реставрации были возвращены в Солигалич, где и теперь хранятся в краеведческом музее.

Наталья Степановна Черевина(1774)
Портрет молодого мужчины (1770-е)
Портрет неизвестной женщины (1785)
Портрет Михаила Ивановича Ярославова (1776)
Портрет
Портрет Прокофия Ивановича Акулова (1775)

Элизабет Сиддал

25 июля 1829 года родилась Элизабет в фамильном доме на Чарльз стрит 7, Хаттон Гарден

1831 год — семья Сиддал переезжает в Саутварк (юг Лондона)

1833 год — Отец Лиззи, Чарльз, арендует дом на Кент Плац под занятие бизнесом

1849 год — Лиззи работает в магазине шляп у миссис Тозер, где её «открывает» Вальтер Деверелл, который рисует ее роль Виолы в его живописи Двенадцатая ночь. Лиззи приводится в движение в мире прерафаэлитов искусства.

1850 год — Лиззи впервые появляется на полотне Данте Габриеля Россетти

Rossovestita

1852 год — Лиззи позирует в Офелии для Милле и в этом же году умирает ее брат Чарльз.

John Everett Millais
Джон Эверетт Милле. «Смерть Офелии»

Лиззи позирует художнику Холману Ханту.

Holman Hunt. The Light of the World
Holman Hunt. The Light of the World

К этому времени Россетти решает, что он не хочет, чтобы Лиззи была моделью для других художников.

К ноябрю 1852 года Россетти переезжает на Чатхам в Блэкфрайарз (Лондон) и занимает Лиззи в качестве ученика.

1860 год — после долгой 10 летней связи с Россетти, рыжеволосая муза прерафаэлистов Лизи становится его женой. Свадьба прошла в Гастингсе и медовый месяц они провели во Франции. Вот серия набросков Габриэля с изображением своей любимой «Гуггамз»:

1862 год, февраль — на Хайгейтском кладбище в Лондоне состоялись похороны Элизабет Сиддал. Долгое время считалось, что она умерла от чахотки или передозировки опиума. Некоторые исследователи называют причиной анорексию. Но, есть основания считать, что Лиззи покончила жизнь самоубийством. Она страдала тяжелой депрессией после того, как родила мертвого ребенка, к тому же подозревала мужа в измене.

 


* В близких к Лиззи и Габриэлю кругах друзей было хорошо известно, что они обращались друг к другу, используя прозвище «гуггамз».

Завещание Ефима Честнякова

Публикации по художнику Ефиму Честнякову

50 лет тому назад, 27 июня 1961 года в деревне Шаблово (Кологривский район Костромской области) скончался в нищете и неизвестности большой русский художник Ефим Васильевич Честняков. О фантастическом взлёте его посмертной славы красноречивее всего сказал бы перечень выставок (см. «Википедия»). Начиная с середины 1970-х в стране ни года не обходилось без одной, а то и двух-трёх персональных выставок «художника сказочных чудес». Кострома, Москва, Ленинград, снова Кострома, снова Москва, Ярославль, Вологда, Куйбышев, Горький, Петрозаводск, ещё и ещё Москва… И заграница: Париж, Флоренция, Гавр, Турин… Но после 1987-го Честняков снова фатально изчезает из поля зрения – и у себя на родине, и за границей. Натешились «русским примитивом», «пейзанской экзотикой»? Вообще «всем русским»? Похоже, так и есть.

 

Е.В.Честняков. Фотография
Е.В.Честняков. Фотография

Фимкина тальяночка

От проулка до нужной нам избушки ступаем по едва различимой в снегу тропе.

– Замело Варварин небоскрёб…

Это Галина Александровна ворчит, согласившаяся сопровождать нас в сегодняшней поездке. Идучи по такой вот слепой тропе, того и гляди оступишься, ухнешь по пояс в сугроб. Ладно ещё, помогают нам не сбиться вешки – утыканные справа и слева березовые – видать, от банных веничков,– ветки с тёмной усохшей листвой.

Но когда, наконец, добрались до избушки, обнару­жилось: а дверь-то – под замком!

Галина Александровна отправилась по соседям. Уж не хворает ли престарелая бабушка Варя? Не увезли ли её родственники на зиму в город? Но кто же тогда вешки понатыкал вдоль тропы? Кто расчистил лопатой доски, настеленные под дверью?

Однако вон они – шествуют медленно под уклон. Бабушка Варя маленько-меленькая, согбенная, с палочкой в руке. В глазах – рассеянный незабудковый цвет, и непрестанный лепет льётся с обескровленных губ:

– Ах вы, ангелы мои Господни, сыночки мои желан­ныи, заходите вы ко мне, погрийтеся, и ты, дивонька, захо­ди, вот сюда, по ступинечкам, да не ушибитеся… ах вы, ра­достные мои, всё я вам расскажу, всё покажу, светы мои ясныи, гостеньки добрые, чем же вас угощать-то буду?

Словно не сами входим, а влечет нас вперёд журчащий ручеёк бабушкиной речи. А вошли – как тут было не остолбенеть: посреди зимы вдруг оказались мы в майском расцветшем саду.

Немало, кажется, видел я всяких крестьянских жилищ – и ладно-просторных, со стенами, добела надра­енными песком, и убого-запущенных, но такая вот светлица попалась впервые. Все стены и простенки, углы и закутки, иконки и фотографии, оконные рамы и дверные косяки,– всё-всё облеплено гирляндами бумажных цветов, белых, алых, синих и зеленых и вырезанных из фольги, равно­мерно поблекших, чуть тронутых полупрозрачной, будто сквозь тончайшие сита просеянной пылью. Словно жила тут когда-то сказочная девушка – да и теперь не живет ли? – но, прикинувшись старушкой, обмахнула весь свой сад серебристой пылкой.

– Проходи на табуреточку, сын мой желанной,– лепечет бабка, а сама снует на кухоньку и обратно, ещё вносит табуретки, ручками то разведет, то сложит их в ладошки. – Сядь и ты, ангел, чем же я вас потчевать буду?.. Кипяточку ли взогреть, сварить ли картошек?..

– Что вы, бабушка, не хлопочите, мы сыты, в Кологриве завтракали. А вот вы бы нам про Ефима Васильевича рассказали…

– Про Фимку-то, про Васильича? – и замирает посреди светелки и кажет в низкий потолок кривеньким своим перстом.– Фимко был про-рок.– И, будто вслушав­шись в смысл своих слов, подтверждает: – Да, светы мои, так-то!

 

Снова зашелестела валенками по накренённому полу, оглянулась быстренько на шёпот Галины Александровны, которая как раз собралась пояснить нам:

– Ну, запророчила Варенька… Тут у них много легенд гуляет, чего не наговорят от восторгу-то.

– Да, желанныи мои, – продолжает бабка, будто не слыша ее, – какой он был у нас красивой, какой славной, Фимко-то! Святой, неотменно святой… А вот они, его картинки-ти – на стени.

И точно, в межоконье висят два акварельных портрета в цветочном уборе: на одном – сама, молоденькая ещё, Варвара Александровна, на другом, по всему видать, муж её покойный.

– Так Фимко и звал нас: Варя да Гаря. Гаврилу-то мово Васильича Гарей кликал.

В выставочных залах Москвы, затем в фондах Костром­ского и Кологривского художественных музеев я уже видел великое множество – несколько сотен – подобных этим по манере исполнения акварельных портретов. Ошибиться невозможно: рука одного и того же человека. Но тут, в старой избе, в привядшем май­ском саду бабки Варвары, в безыскусном соседстве с простенькими образами и выцветшими фотографиями, портретики эти лучатся особой теплотой, тут они у себя дома, в родственной близости к привычным вещам и предметам крестьянского жила.

 

Е.Честняков. Потрет крестьянина
Е.Честняков. Потрет крестьянина

 

– А говорят, бабушка, вы и гармошку храните, что вам Ефим Васильевич подарил?

– Тальянку-ту?.. Да вот я вам на ней и поиграю.

Она извлекает из подстолья гармонийку с деревянными клавишами и кнопками, увешанную атласными лента­ми – лендями, по-здешнему. Тальянка как-то поскрипы­вает, почихивает, пофыркивает под бабкиными паль­цами, будто хворое существо, недовольное тем, что его насильно растормошили. Но всё-таки звуки один за другим начинают проталкиваться, продираться сквозь эти шумы, всхлипы и скрипы. Бабка Варя робко пробует растрескавшийся свой голосок, распевается:

Я на Фимкину тальяночку

Навешаю лендей,

Чтобы Фимкина тальяночка

Играла веселей.

Даже румянец слегка осквозил её изжелта-бледные щёки.

– А вот я ещё вам запою:

Ты приди ко мне, Ефимко,

На одну минуточку.

Приколю тебе на грудь

Цветочек-незабудочку

 

Двадцать лет уже, как человек, о котором поёт, не проходит через их деревню, двадцать лет, как не гостит у неё, а всё он для неё живой, близкий, любый её сердцу.

 

Я сегодня во сне видела

Тя, Фимко дорогой.

Погляжу – стоишь с улыбочкой

У коечки моёй.

Портрет девушки
Портрет девушки

 

И что это за любовь такая, пренебрегающая неумоли­мым законом смертного забвения? Двадцать лет, как нет его в живых, а разговор их всё продолжается:

 

Милый Фимко мне наказывал

Не плакать, не реветь.

Я на слово отвечала:

Милый Фимко, не стерпеть…

Последнюю частушку заканчивает она даже с каким-то лихим надрывом, с озорным подмигом: хотите, мол, и вы со мной заревите, хотите, посмейтесь над слабостью старушкиной, над любовью-жалобой. А успокоившись немного, и тетрадку нам показала, в которую вписаны ею частушки собственного сочинения. На последней странице крупными фиолетовыми каракулями выве­дено:

 

1979 1979

 

С Новым годом с новым счастьем

поздравляю Фимко Вас Варвара Александровна Кудрявцева.

 

В. Кудрявцева
В. Кудрявцева

 

Она верит, что её «Фимко» жив, что он счастлив, что до его слуха доносится музыка старой тальяночки, что он сквозь великие пространства внимает её чувствам, пропетым вслух или доверенным бумаге, и неизменно любит ответной любовью свою Варю, с которой когда-то были дружны как родные брат и сестра.

 

– Чем же я угощу-то вас, светы мои, ангелочки ласко­выи? – снова забеспокоилась хозяйка. – И пирожков-то я сегодня не пекла. Вот разве возьмёте воды от Фимова ключика… Я налью в бутылочки, вода целебна, святая…

 

Пока бабушка Варя ходит за водой и посудой, перепи­сываю частушки из её тетрадки, листаю свой блокнот и, найдя нужную страницу, читаю вслух строки самого Честнякова, поясняющие это непривычно звучащее на слух новичка имя – Фимко:

 

Имя дали мне не ново –

«Евфимей» – греческое слово.

По-русски значитдобродушный…

Имя среднее – Ефим,

Выше среднего Ефимка,

А Ефимки выше – Фим,

Еще выше Фима – Фимко.

Фим с прибавкой славной – ко,

Фим-ко – вовсе высоко.

 

Афиша
Афиша

 

 

Портретный свод

 

Январский день короток, а нам надо ещё до Илешева доехать, чтобы навестить могилу художника, и в деревню его родную, в Шаблово попасть. И хотя самых разнообраз­ных впечатлений – по преимуществу грустных – было в тот день довольно, – ну, во-первых, на илешевском кладбище мы, несмотря на старания Галины Александ­ровны, племянницы Честнякова, заблудились и наполза­лись досыта по сугробам, прежде чем выбрести к нужной оградке, откопать в снегу перекладину с надписью, прико­лоченную ниже перекрестья, почти у земли. Затем, на обратном уже пути, когда от накатанного зимника шли – опять же на ощупь, вдоль вешек – к сиротливо темнеющему на краю поля Шаблову, спутники мои предложили свернуть по тропе к высокому берегу Унжи, откуда любил художник озирать хвойные ярусы заунженских лесов, их суровую, даже угрюмовато-сумеречную громадную полудугу. Заодно мы и в овраг спустились приречный, попили воды из «Ефимова ключа», как зовут его здешние жители в память о своем односельчанине. Наконец, и в самом Шаблове побывали – возле двух великанов-тополей, насупленно стерегущих место, где стояли его изба и овин с «шалашкой», а теперь ничего не стоит. Заглянули напоследок и к старикам Лебедевым, у которых хранится его «халат» – что-то вроде плаща-пыльника, самодельно скроенного и сшитого из поскони; эту старень­кую, но чистую одежду хозяева предлагают надеть всякому желающему, «ведь она здоровье даёт, коли наденешь»… Словом, повторяю, хотя разнообразных впечатлений в тот день было довольно, а все же коротенькое утреннее гостеванье в избе «Вари и Гари» я и теперь, по прошествии многих лет, вспоминаю с особым каким-то чувством.

Почему? Не знаю, как объяснить кратко. Никак, пожалуй, не получится кратко.

Ласковой ли своей и доверчивой речью она заворожила нас в шелесте бумажного сада? Тем ли покорила, что незабудково лучились её голубые глаза, когда под всхлипы тальянки собеседовала со своим дорогим приятелем? Как же захотелось мне тогда погладить эту головку, повязанную старым пуховым платком (в избе-то не топлено было), прижать её к себе, прошептать: ах ты, старушенька нежная, и откуда в тебе радости столько? Неужели такие, как ты, ещё бывают на белом свете? Или ты и впрямь из какой-нибудь честняковской сказки к нам пожаловала?..

Да, она в те минуты пения подлинно собеседовала с ним: «Фимко дорогой» просил её «не плакать, не реветь», она же в ответ признавалась, что как ни старается, а всё-таки «не стерпеть». И нужно ли было нам у неё выспра­шивать о смысле этих жалоб? Бывают разве судьбы незавиднее этой? Всю зиму одна в избе, в окружении волчьих сугробов, и сколько таких зим уже у неё за спиной! Разве иногда прогуляется вдоль вешек к такой же сирот­ствующей товарке… Жизнь отхлынула от этих выморочных мест за исхлестанные и погорелые леса, за искусственные моря.

Где-то там ворочаются мировые события, гигантские столбы пара восходят в чёрное небо над сияющими столицами, стены кинотеатров сотрясаются от воплей и скрежета межпланетных сражений, арлекины, паяцы, барды вопят что-то об арлекинах же, паяцах и бардах и вопят это, о себе и для себя начирканное, так истошно, чтоб уж непременно вся вселенная слышала; там вокзаль­ное население в ожидании своих поездов читает по складам громадные электрические буквы рекламных новостей, и многие, восхитясь бесплатным чтивом, шепчут про себя клятву: «Этот город будет мой!»; между тем эскалаторы метро­политенов с погребальной монотонностью запихивают в подземные глотки людскую несметность и тут же выпи­хивают наверх параллельную ей несметность, но уже несколько более бледную; там воспитывается новая популяция цивилизованных – люди с приоткрытыми ртами, и любая пошлость, кинутая им в виде подачки с эстрады, вызывает у этих подопытных приступ идиотического смеха; там растут как на дрожжах новые науки, и ученые люди ежедневно разоблачают очередные секреты природы, чтобы облагоде­тельствовать наконец человечество, доведенное их коллегами-предшественниками до состояния, пограничного с паникой; там много чего ещё происходит, чего ни в сказке сказать, ни пером описать, там даже определен минималь­ный процент сельских обитателей, достаточных для окормления цивилизованного большинства… Этим ли ушам, затянувшимся жирком, поведает свою печаль старая костромская крестьянка, слушательница ночных вьюг и волчьих завываний?

Но разве не вправе и она, душа живая, рассчитывать на сочувствие, на сопереживание? Оттого и бодрится, надрывается тальяночка, так щемяще соединяющая в сиплых своих звучаниях веселье и надсаду, лучезарность и тоску, вопль и моление.

 

… И снова, поверх её головки, поглядывал я на аква­рельных «Варю и Гарю». И вставал в воображении в полный свой рост совсем иной Честняков, никому ещё в целом мире – кроме нескольких искусствоведов и музейных работников – не ведомый. Это был не тот «художник сказочных чудес», автор «фантастических» сюжетов на деревенские темы, имя которого через двадцать лет после его кончины вдруг стало извест­но не только у нас, но и в охочей до варварской экзотики Европе.

Это был иной Честняков – портретист, создатель громадного свода портретов своих земляков. Повторю, сотни, многие сотни изображений – лица костромских крестьян и крестьянок, стариков и детей, вдов военных лет и только что остриженных наголо призывников, инвалидов в линялых гимнастерках и маль­чишек со значками ФЗУ, мужей с женами, женихов с невестами, матерей с детьми… Увы, из этого обширней­шего портретного свода на выставки попа­дала лишь ничтожная малость.

Почему всё же так выходило? Выставлялся в первую очередь отреставрированный, «спасённый» Честняков. А спасать реставраторам приходилось в первую очередь ранние произведения худож­ника, большие многофигурные композиции, – то, что он писал маслом ещё до революции, в годы ученичества в Петербурге и Казани, в пору скитаний по городам и тоски по родной деревне. Те самые сказочно-фантастические сюжеты, которые восхитили Репина: «Это огонь, этого уже ничем не удержишь». Те самые крестьянские праздники, шествия, игрища, посиделки, встречи детворы со сказочными птицами, свадебные действа, карнавалы с участием ряженых музыкантов, которые открывали их автору двери в выставочные залы «Мира искусств», возможность поездки в Париж… Он тогда пренебрёг подобной возможностью. «О помещении в музей мне говорили (Репин, например), но я того не же­лаю. Считаю свои вещи не туда относящимися».

Художник стремился служить нищенствующей дерев­не, а не пресыщенному городу. «Искусство исключает зависть дворцам и палатам. Оно и в шалаше строит обители грёз, в них и живёт». Это не была поза обиженного и обделенного. Честняков не мог не оценить по достоинству громадных накоплений цивилизации в области техни­ческих, материальных усовершенствований. Но не мог не подивиться и вопиющей социальной несправедливости, потому что «город с его культурой во всём превосходстве над деревней». Что дальше? Будет ли город и впредь обескровливать землю, откачивать в свои промышленные загоны самую здоровую силу крестьянства, ненасытно и задарма пожирать лучшие плоды многовековой сельской культуры? Или возможно преображение деревни, новый всход её нравственных сил, опирающихся и на полезные накопления цивилизации?

Вот тогда и запало ему, Честнякову, в душу великое томле­ние о лучших днях для родного засугробья. «Я родился и вырос в деревне, то потому и для деревни, – и не хотелось бы работать поставником для городских музеев и театров». Он желал, чтобы картины, которым сулилась парижская слава, висели в костромских избах, а театральные действа и фестивали разыгрывались посреди шабловской улицы. Он понимал, пожалуй, что не совершит переворота, но, может быть, своею мечтою подаст пример.

Покидая в 1914 году Петербург, он увозил домой свои сказочные сюжеты, самодельные глиняные игрушки, свистульки, свирели и всё то, что на скудные гонорары удалось закупить для многолетних, как надеялся, тру­дов: холсты, масляные краски, акварель, бумагу, даже фо­тографический аппарат с запасом химических реак­тивов.

 

Но тут как раз подошли уже по-настоящему трудные годы: первая мировая, потом революция, потом гражданская, голод и холод, коллективизация; тогда-то зависли над деревней черные прозвища «кулак», «подкулачник», и новое гражданское размежевание отозвалось в каждой избе – где ликованием, где болью.

А он, сын безденежных крестьян, к тем годам совсем уже обнищал. «Живем – аржанина да картофель. Ни сахару, ни пшена, ни пшеничной муки – давно, давно уже так… Мануфактуры четверть даже не покупывал уже лет 15, с тех пор как началась война…»

Но зато – нет худа без добра! – он, кажется, постиг древнейшее из искусств – довольствоваться самым необ­ходимым, теперь мог и с ближними поделиться опытом: «Горох с оржаным хлебом дружатся. Это варево и горячее и холодное лучше, здоровее всех варев, и никаких приправ не требует. И вообще натурально растительная пища – она и самая здоровая. И не приваживайся к острым при­правам – горчицам-перцам-уксусам-эссенции. В горшок с сухим горохом хорошо накануне налить воды: размокнет и лучше разваривается».

Он, как и все вокруг, крестьянствовал – с весны до осени «ломовая» работа в поле, на огороде, в лесу. «Летом ломовизм на земле» – и только в зимнюю пору возвращение к творчеству. «Переживаю зиму в морозной тесной шалашке,– «шалашкой» в письме к сестре он называет деревянную пристройку над овином, кое-как приспособ­ленную под жилье и мастерскую,– как в худом скворешнике, и непролазная путаница недосугов постоянных и случайных – описанием тебе надокучишь. Занимаюсь сидя, укутавшись на подмостке шириной меньше метра у стены коло печечки и днем с огнем лампы,– книгу или картонку, напр. – с бумажкой для письма держу на руке близко к лампе, так пишу (или рисую), читаю (без очков)…» Конечно, такая обстановка не способст­вует его труду, «для которого нужно теплое, светлое, просторное помещение (специальное ателье, чтобы стены-потолок-крыша были сплошное окно)». Но всё-таки он готов смириться с тем, что есть. А кому сейчас лучше-то живётся? «Видно, счастье в шалаше,– был бы мирный рай душе. Но ведь и суть-то в том, чтобы не основываться на лишениях других существ…»

В послереволюционное десятилетие его ещё часто видели в Кологриве. В краеведческом музее уездного центра дважды устраивались выставки его живописи и графики. В городском театре состоялся «Литературно-концертный вечер оригинальных произведений Е. Честнякова-Самойлова», о чем сообщала 30 июня 1928 года местная «Кресть­янская правда». Может быть, этим объявлением газета хотела, кстати, исправить свою двухлетней давности бестактность, допущенную по отношению к художнику? Та заметочка называлась лихо: «Где худо – чиним». Некто «Недовольный» писал буквально следующее: «Пред­сказатель судеб живет в деревне Шаблово В.-Унженской волости и прозывается Е. В. Честняков-Самойлов. Есть у него большая книга, по которой он предсказывает будущее женихам да невестам. Предсказывал судьбу однажды даже представителю Бурдовского сельсовета. И ведь кой-кто верит, главное, в самойловскую че­пуху!»

Это бы ещё ничего. Можно ли прожить жизнь, не попавшись ни разу на глаза хоть одному несытому клеветнику?

Гораздо больше огорчали его посещения кологривской лавочки, где надеялся прикупить материалы для своих искусств. Ни карандашей, ни кистей, ни акварели, даже бумаги в ней давно уже нет. «…Удалось раз – дали как-то немного в конторе, но не годится ни для чернил, ни для акварели – раскисает». А уж про холсты, про масляные краски и спрашивать было бы смешно.

 

Так наступает в его творчестве перемена, отчасти вынужденная внешними обстоятельствами. Живописец, фантазёр и сказочник, автор многофигурных композиций в духе народных утопий превращается по преимуществу в графика. Худо-бедно, но кое-какие запасы бумаги, водяных красок и чернил у него ещё остались и их всё-таки можно, хоть изредка, пополнять. Это не значит, что насовсем иссякли в душе родники сказоч­ного творчества. Но из области живописи честняковская сказка переходит в круг его литературных занятий. Сказки собственного сочинения он щедро иллюстрирует перьевыми, по акварельной расцветке, рисунками. Про­должает составлять и многосюжетные ширмы-декорации для своих пьесок, предназначенных детворе.

И всё же происшедшую в нём перемену нельзя объяс­нить только затруднением с материалами. Суровая и многосложная быль народная с годами занимает всё больше места в его раздумьях, и поневоле бледнеют рядом с этой былью сказочные видения. Нет, не исчезают насовсем, как никогда не может насовсем исчезнуть сказка из народной жизни. Но стремительно сокращаются в объёме, все чаще уступая место переживаниям действительной жизни.

«Кому же жить уютно-привольно среди нищих коше­лей?– вопрошает Ефим.– Покою не будет, да и душа не примает, коли мильены убитых, покалеченных, обижен­ных от войны-сражения…

И в родном Шаблове, и в соседних деревнях люди тя­нутся к нему: «Ищут совета, в беде-горе – утешения, хво­рые – помощи. Жалко-то мне жалко: не железный, сердцю больно и тем больше тяжело, что помочь не могу, только мое горе прибавляют, а свое не убывает… Весь в горях: и о родных и общенародных, и плачет душа о мо­их гибнущих искусствах».

Так судьбы народные становились главной его болью и заботой. Так возрастал в Честнякове вырази­тель «высшей красоты» человеческого лица, мастер духовного портрета. Писанные на четвертушке, а чаще на осьмушке бумажного листа, эти портретики – сокровенные свидетели скудности его средств и, одновременно, небывалого сердечного избытка. Разглядывая их, начинаешь догадываться: а ведь он задался однажды заботой о том, чтобы увековечить жите­лей, от мала до велика, всех-всех окрестных сёл и деревень, куда только доводилось ему хаживать.

Это единственный в своём роде портретный свод. Ему невозможно подыскать аналогий ни в отечественном, ни в мировом изобразительном искусстве. Тут разворачивает свои чуть пожухлые странички особого рода художественная летопись в лицах – лицеписание. Завещанное автором неведомым потомкам, оно открывает перед ними возможность различить облик сотен сынов и дочерей крестьянской России, чьи судьбы пришлись на те трудные десятилетия…

Вот они, полные внутреннего достоинства, красноречивые в своей целомудренной взволнованности, смотрят на нас: то растроганный старик с солдатским «Георгием» на груди, то застенчивая девушка на выданье, то женщина в траурном чёрном платке, то парнишка, счастливый обладатель значка «Ворошиловский стрелок», то разру­мянившиеся от смущения две подружки с букетиками в руках… И в каждом лице – очарование чистоты, довер­чивости, наивности, ни намека на лукавство, позу. И почти в каждом взгляде – знакомство со скорбями, знакомство не понаслышке. Честняков не только выразительнейше передает внутреннюю взволнованность людей, впервые в жизни доверяющих себя художнику. Он поистине создает ещё и портреты духовных состояний. Эти люди как бы хотят сказать о лучшем в себе, о лучшем, самом сокровенном в народной душе, о том, чего не смогли растоптать в них ни война, ни голод и холод, ни прочие испытания…

Об этом же «говорят» и их руки. Руки, прижатые к груди, к сердцу; рука, ласково повернутая для привет­ствия; руки, лежащие на груди крест-накрест, как бы в жесте предстояния; руки детей, показывающих нам то любимую глиняную свистульку, то цветок, то расшитый платочек, то городской гостинец – сушку. Подростки, держащие в руках свой рабочий инструмент – молоток ли, рубанок… Это не случайные вещи, не случайные жесты – это глаголы рук. Похоже, что художник следовал тут символике иконы, и невольно вспоминаются руки святых, держащие книгу, или меч, или копье, или ключи, или цветок, или пергаментный свиток, или ларец с лекарст­вами…

Можно представить себе, каким художественным откровением явилась бы выставка всего Крестьянского портретного свода Ефима Честнякова! Это было бы открытием целого монолита народных харак­теров, целого пласта народной жизни, увиденной и сопережитой в тяжелейшие годы войны, в грозные предвоенные и послевоен­ные десятилетия. Но это было бы для нас и новым откры­тием самого художника – позднего, точнее же, зрелого Честнякова. Зрелого своим сердцем ходатая народных судеб, всем существом обращенного к скорбям и духовным сокровищам русского землепашца.

Портрет девочки
Портрет девочки

 

«Сочинения словесности»

В ноябре 1960 года, за семь месяцев до своей смерти, восьмидесятипятилетний художник писал сестре: «В моем положении у меня большие заботы, что круглой сиротой в безбрежной пустыне останутся мои художества: изо­бразительное искусство, скульптура, сочинения словес­ности».

Такие заботы одолевали его уже давно. В разные годы писал людям, которых знал ещё по дореволюционному Петербургу – художникам Д. Кардовскому и В. Матэ, сыну Репина Юрию, поэту Сергею Городецкому, Корнею Чуковскому.

Сохранилось несколько черновиков тех писем. Напоминал Честняков о зыбко-далёких временах знакомства, извинялся, если своими просьбами отвлекает от важной работы. А и всех-то просьб, чтобы ответили ему «хотя коротенько», и это будет для него надеждой на продолжение разговора. «Художников, писателей коло нас здесь нет. Как мне ориентироваться,– руковод­ствоваться, умеренны ли претензии на внимательное благорасположение общества».

Ибо он, Честняков, «весь в вопросах».

Однако ответов на эти письма среди его бумаг не сохранилось.

В письме к Чуковскому содержится одна очень важная подробность. Художник уточняет: «…познакомился с Вами у И. Е. Репина, в Куоккале, и на среде читал при Вас из своей словесности». Это напоминание помогает лучше представить круг знакомств Честнякова в пору пребывания в Петербурге. Оно же свидетельствует, что костромской художник был интересен Репину и его окружению ещё и как литератор.

«Чудесное яблоко», «Иванушко», «Сергиюшко» – так назывались три сказки Честнякова для детей (с его же рисунками пером), которые в 1914 году были выпущены петербургским издательством «Медвежонок». В первое десятилетие по возвращении домой он ещё изредка высту­пает в местной кологривской печати – то со стихами, то с драматическим отрывком в прозе «Строители». Продолжает работу и над литературными сказками, пишет по нескольку вариантов разных сказок, но до конца своих дней их уже не печатает.

Впрочем, сказка, может быть, и не самое удачное определение для честняковской прозы-«словесности», в которой действуют вполне реальные его современ­ники, жители Шаблова и окрестных деревень, но дейст­вуют часто в фантастических, чудесных обстоятель­ствах.

Например, нет ничего чрезвычайного и необычного в том, что обитатели Шаблова однажды отправляются сообща в Кологрив за покупками («Шабловский тарантас») и привозят домой не какую-нибудь невидаль, а самые необходимые для хозяйства вещи: вёдра, котлы, горшки, умывальники, гвозди, пилы, чашки и так далее. Но с первых же строк повествования автор густо перемешивает события заурядные со всевозможной небывальщиной. Взять хотя бы тарантас, на котором шабловцы едут в город. Произведение их собственной выдумки и рук, он так велик, что забираться на него можно лишь по лестнице, а тянут тарантас – ни много ни мало – двад­цать пять лошадей… Затем односельчане принимаются строить водонапорную башню, чтобы подавать в деревню воду прямо из Унжи, складывают громадную общую печь, в которой можно выпекать громадные же пироги для совместного пированья, а заодно подавать тепло во все дома в студёное время. Потом огораживают Шаблово общей кирпичной стеной и возводят над избами цельную крышу.

«…Крышу сделали совершенно прозрачную, только не из стекла, а вместо него изобрели какое-то вещество – чище стекла… так же тонко… гибкое, можно свертывать в трубку и не бьется, как гуттаперча… крышу сделали двойную, вроде двойных рам в избах, туда между крышами пускали по трубам теплый воздух, и снег тотчас же таял, который падал на крышу. И никогда не замерзало, потому что между крышами всегда держали тепло. Когда подхо­дили или подъезжали к Шаблову в зимнее время, если шел снег или в сильный мороз – над крышей только парок поваливал и много летало пташек погреться. А для мытья, если пташки загрязнят или от пыли какой – пускали воду по трубам из водопроводов на крышу, живо чистехонько будет. А если где не совсем чисто, то по особым лестницам и ходам – входят и нарошными швабрами удаляют грязь на местечках».

Теперь в Шаблове и зима походит на лето, скворцы и ласточки не улетают, цветут сады, и всяк человек при желании может в декабре спать прямо на улице или в сеннике.

Это не столько обстановка сказки, сколько приметы народной утопии, пусть и вовсе не всемирной по своему замаху, а скромно ограниченной пределами сельской общины. Вообще, обаянием скромности, умеренности, какого-то наивного и благодушного довольства самым необходимым дышит весь быт этой веселой, как бы шутя затеянной небогатыми и незлобивыми шабловцами утопической обители. Все тут соразмерно человеку, который веками боролся с голодом и холодом и потому в своих представле­ниях о благе привык оглядываться на этих своих всегдаш­них ворогов. И потому же на столе его – никаких особых заморских яств, но зато в изобилии всякие «кисели, каши и кашицы», да еще лепешки всяческие – «горохо­вые, пшеничные, оржаные, овсяные, крупчатые, ячные, луковые, репные, редишные, гречневые, галанные, карто­фельные… Пироги тоже всякие, особенно хорошие, если муки положить немножко, а побольше галани, да репы и ягод». Но венчает застолье большущий пирог «с сажень, если не больше», изготовляемый, как уже было сказано, в общей печи.

Это тот самый пирог, торжественное шествие с которым по шабловской улице мы видим на знаменитом полотне Ефима Честнякова, вошедшем в художественный обиход под названием «Город Всеобщего Благоденствия» {неизвестно, как называл свою работу сам художник, но на ней мы узнаем все то же Шаблово, хотя и преобра­женное для новой сказочно-фантастической жизни).

Если в лучезарном «Шабловском тарантасе» царит атмосфера какого-то простодушного детского озорства, если всё происходящее здесь дышит надеждой на гармонию деревенской и городской жизни, культуры и цивилизации, то совсем иной, дисгармоничный, даже зловещий разворот подобных отношений ждёт читателя в «Летучем доме».

«Летучий дом» – до конца прослеженная возможность полного отторжения деревенской культуры за её ненадобностью. Рисуется судьба лесной деревушки, однажды кинутой на произвол судьбы всеми жителями. Приземлившиеся в её окрест­ностях люди из «богатой заморской страны» всяческими ласками и посулами, яствами, музыкой и нарядами зама­нивают очарованных их добротой односельчан в свой «летучий дом» и улетают с ними за море, «где города стоят так часто, как наши деревни», и где, несмотря на многолюдность, населения всё-таки не хватает для новых городов.

 

Если наши деревенские простецы и обмануты, то, кажется, самым удачливым для них образом. В новой земле «стали они жить в прекрасных домах во всем хоро­шем». Но может ли такого рода благоденствие быть полным и достаточным, если оно оплачено сиротством деревенской девушки Вари, которая по хворости осталась в избе, когда все убежали смотреть на «летучий дом»? Похоже, Честнякова здесь беспокоит тот же «проклятый» вопрос, над которым бились Иван и Алексей Карамазовы: неправота счастья большинства, купленного ценой не­счастья одного человека. Можно и не настаивать на осоз­нанности такой художественной параллели, она прочиты­вается и помимо того, знал ли о ней сам Честняков. Но в любом случае фантастические и бытовые события «Летучего дома» – высокая и горькая притча о человеческом долге, об обязанностях крестьянской души перед землей, природой, памятью праотцев, перед бессловесной домашней тварью.

Оставшись одна на всю деревню, Варя, как только стала поправляться, «оздоравливать», принялась за привычные ей дела по хозяйству. Но не только в своем дому, а и по всем избам. «Варвара отворила все дворы, которые были затворены, чтобы скотина могла входить и ночевать там. Пробовала и доить. Ходит с одного двора на другой. Надоила множество подойниц и разливала в каждом дому по крынкам, ставила, где след, в амбары. Крышечками или чем иным закроет, чтобы хозяева, когда придут домой, нашли все, что им принадлежит, в том распорядке, как шло у них».

С какой обстоятельностью описывает Честняков хлопоты малень­кой хозяйки! Будто любуется её умением, её практической сметкой, расторопностью и внутренней, несмотря на постоянные волнения, невозмутимостью. Но идут дни, и девушка замечает, что мудрено ей одной за всех и везде управиться, с тем же коровьим стадом хотя бы. Да и куда молоко девать?

«Крынки и горшочки во всех избах были заполнены. Хлебать было некому. Варить негде, печки не топлены. И вообще на все не хватало рук. Наконец, она доила коров только на своем дворе, да разве у родни, но которые были поближе. Молоко у коров запустилось, и домой стали ходить иные не каждую ночь, стали привыкать ночевать, где гуляли, и постепенно одичали».

А ещё она кормила кур, отгоняя от них осме­левших ястребов. Кормила и кошек по домам, наливая им молоко в черепушки. Когда вылежался в полях лён, ходила лён снимать, носила его себе и соседям в вязаницах «на веревке через плечо в перекидку», как взрослые носят…

Подступили холода, выпал снег, коровы, овцы и лоша­ди, скитавшиеся в лесу, прибежали в деревню. Тут новых хлопот прибавилось маленькой труженице. Наладилась ездить на кулиги за сеном, на трёх возах сразу. Набила несколько сараев сеном – у себя и у соседей. Это сено она будет держать про запас, а пока пусть скотина кор­мится от стогов. «А который стог подъедят и доставать больше нельзя, Варвара подрубала стожары и роняла стог, и стадо около него наживается до тех пор, пока не съедят все до клочочечка, даже и втоптанное копытами вырывали».

А ещё она возилась каждый день со льном, пряла, потом и ткала, шила холсты и полотна. Тут и коровы начали телиться. «Много было страдания для животных и для Варвары, потому что она много трудилась для них и хлопотала и не могла глядеть равнодушно на их мучения и от жалости плакала».

Спрашивается, есть ли смысл во всех этих трудах, переживаниях, даже в слезах девушки? Ведь её вера в то, что люди вернутся в деревню, как мы догадываемся, не имеет под собой никакой почвы. Зачем жить ей одной по законам общинного мира, когда крестьянская община уже разрушена? Никто ведь никогда уже не оценит её стараний, не погладит по головке, не похвалит, не привезёт городского гостинца… Но от страницы к странице мы всё больше любуемся маленькой подвиж­ницей, сильнее сопереживаем ей. Поведение обычной деревенской девушки, продолжающей и в одиночестве жить, без чьих-либо подсказок, по завету извечной нравст­венности, по законам добра и сочувствия всему живому, – подлинное художественное и духовное открытие русского художника-старца Ефима Честнякова. Это, без всяких скидок, слово-прорицание, грозный завет, едва ли не последнее предупреждение, звучащее от имени русской деревни: куда вы так легковерно уходите? одумайтесь!.. там, куда вас сманили, погибель.

События «Летучего дома» оборвутся буквально на полуфразе, на полуслове: «Отворила ворота, они заскрипели – волки испугались еще больше, она выбеж…»

Но можно ли считать, что Честняков почему-то не дописал задуманного? Скорей всего, именно такой конец и входил в его замысел: бесстрашный и безрассудный поступок девушки, выбегающей из дому, чтобы защитить деревню от волчьей своры…

 

1984-1987, 2011

 

Публикации по художнику Ефиму Честнякову

Дневник реставрационных работ над иконой Феодоровской Божией Матери

II. ИЗ ИСТОРИИ КОСТРОМЫ

Летом и осенью 1919 года Комиссия по сохранению и раскрытию памятников древней живописи в России провела три экспедиции по верхнему и среднему течению Волги и Оки. Третья экспедиция, работавшая в октябре — декабре 1919 года, побывала в Кашине, Ярославле, Костроме и Ростове. В её состав входили: искусствовед И.Э.Грабарь (председатель Комиссии по сохранению и раскрытию памятников древней живописи в России, начальник экспедиции), реставраторы А.И. Анисимов, Г.О. Чириков, П.И. Юкин, Ф.А. Модоров и фотограф А.В. Лядов.

Осенью и зимой 1919 года участниками экспедиции были расчищены такие замечательные памятники древнерусской иконописи, как «Спас Вседержитель» из Успенского собора в Ярославле (1-я половина XIII века), «Богоматерь Толгская» (около 1314 года) в Толгском монастыре и «Богоматерь Феодоровская» в Костроме.

Фото В.Н. Кларка. 1908 г.
Феодоровская икона Божией Матери в золотой ризе, изготовленной в 1891 году.

Относительно подробное описание раскрытия Феодоровской иконы Божией Матери хранится в Отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи, содержащем рукописи, письма и различные документы выдающегося искусствоведа и реставратора Александра Ивановича Анисимова (1877 — 1937 гг.). Среди них находится и «Дневник работ над иконой Федоровской Божией Матери в Костроме 3 декабря 1919 года от Всероссийской Коллегии по делам Музейной охраны памятников искусства и старины при Народном Комиссариате по просвещению. Ответственный художник-реставратор П. Юкин» (ОР ГТГ, ф. 68, д. 65)*. Дневник написан чернилами в школьной тетрадке (без обложки) из 12 листов в линейку, из которых заполнены 10 листов. На 2 листе помещён рисунок, сделанный чернилами и изображающий рамочку с рукоятью, в которую была вставлена икона. С оборота 2 листа начинается текст «Дневника»:

«Акт осмотра. 3.XII.1919. После молебна совершённый настоятелем собора 11 ч. осмотр в присутствии
И. Грабаря, настоятеля собора, протодиакона собора**, ответственного художника П. Юкина, мастера Ф.А. Модорова и фотографа Комиссии А.В. Лядова чюдотворный образ до реставрации в следующем виде: покрыт сплошной копоти и наслоений с олифой и с лаком и по всей иконе много воска и слюды. Также много дырочек от гвоздей, видимо, была слюда, которая прибивалась, и басма. Ниже рукава Спасителя и на одежде Богоматери выпал левкас, обнаружилась паволока и также пострадал низ изображения около ножек Спасителя. На левой ручке Богоматери между указательным и средним пальцем осыпался левкас и есть маленькие потери красок на багрянице. П. Юкин.

(л. 3) 3.XII. После обмера и описания наружного состояния перед началом реставрации описано с Председателем Комисии по раскрытию др. живописи в России
И.Э. Грабарем. Приступили к удалению воска, слюды, затем удалили поверхностную копоть, под копотью раскрыт на части фона около левого плеча Богоматери темно зеленый санкирь XVII века удаливши его раскрыт фон первоначальный украшенный серебром и также удален слой копоти с левого плеча и обнаружена позднейшая вставка XVII века. Сохранность раскрытого места средняя. Ф.А. Модоров.

3.XII. Произведена проба на фоне над головкой Спасителя при удалении воска, слюды и копоти также обнаружена сплошная пропись XVII века. При удалении прописи раскрыт первоначальный фон серебряный и на щечке, носе и волосах при удалении прописи нечево не оказалось. Левкас отравлен деревянным маслом*** и поэтому решено в дальнейшем с лица Спасителя и Богоматери не удалять пропись XVII в. возможно ученик Симона Ушакова, а использовать (л. 3 оборот), видимо ветхое состояние лиц и побудило прописать в XVII веке. Сохранность раскрытых мест средняя. П. Юкин.

4.XII. Приступлено к частичной расчистке, вернее поиски изначального письма. На правой ручке Богоматери удалена пропись XVII в. и открылось первоначальное письмо на ладони, а большой палец не сохранился, потому что поздние вставки. Письмо и технику по обнаруженному месту можно сравнивать с Б.М. Боголюбской****.
Затем пропись снята с шеи Богоматери, но к сожалению менее сохранилась, но повторяет ту же технику и на этом я покончил поиски на лицах, боясь, что мало откроется на всеми чтимой святой иконе. Перехожу к одежде около ручки Богоматери (неразборч.) багряницы с него удалена пропись XVIII в. и раскрыто изначальное письмо, основной тон темно-коричневый, контуры сажа и киноварные пробелы (л. 4) положены уверенно и смело редкими штрихами. Сохранность раскрытого места хорошая. П. Юкин.

4.XII. Удален воск, слюда, и копоть, обнаружена пропись частичная XVIII в. На звездочке, ряснах и контурах при удалении записей раскрыто первоначальное письмо. Основной тон темнокоричневый, контур сажа, пробела киноварные. Пробной расчисткой звездочки и рясна раскрыты. Первоначально сделаны на вылипку серебра и рясна прочеканены, придавая рельефно выпукло жемчуга. Сохранность раскрытого места хорошая. Ф.А. Модоров.

5.XII. Удален воск, слюда и копоть с поля верхнего обнаружена пропись XVIII в. темно зеленоватый санкирь и раскрыт первоначальный серебряный (фон. – Ю.К.) и также и с фона удалена пропись XVIII в. Справа около (букв. – Ю.К.) ФУ раскрылись круги и в них видимо были надписи. Сохранность раскрытого места хорошая. П. Юкин.

(л. 4 оборот) 5.XII. Раскрыты поле боковое левое и фон левей (букв. — Ю.К.) МР также пропись XVIII в. удалена, обнаружено первонач. серебро, а на фоне также круг и маленький кусочек киновари, по фону идут красной меди гвоздики видимо была басма. Сохранность раскрытого места средняя. Ф.А. Модоров.

6.XII. Удалена слюда, воск и копоть обнаружена пропись XVIII в. На нимбе Богоматери и Спасителя пропись удалена. Раскрыт красочный слой. Нимб сделан по новой. Сохранность хорошая. П. Юкин.

6. XII. Продолжение (раскрытия. — Ю.К.) фона и полей; в нижней части фона и боковых частях полей обнаружены позднейшие вставки левкаса. Позднейший тон с него снят и оставлен левкас для сочетаемости. Также с правой части фона внизу и полей низов и боковых (неразборч.) также удален темно зеленоватый тон до левкаса. Сохранность средняя. Ф.А. Модоров.

(л. 5) Воскресение.7.XII. Удалены воск и слюда с одежды Спасителя и при исследовании пробами около ручки правой Богоматери очень маленькие кусочки первоначального ассиста серебром и по этому всю одежду спасителя оставляю пропись XVI века, а ниже ручки Богоматери – XVII века. Сохранность хорошая. П. Юкин.

7.XII. Приступлено к укреплению оборотной стороны св. Параскевы. Пропитано рыбьим горячим клеем и ручки. Ф.А. Модоров.

Фото А. Шмидта. Конец XIX в.
Феодоровская икона Божией Матери без ризы.

8.XII. Удалены копоть, воск с левой ручки Богоматери и частичные записи XVIII (века. – Ю.К.), также с лица Богоматери удалена частичная масляная запись XVIII в. со скулок и щочки, которая собою закрывала румянец и также уделана копоть с лица Спасителя и волос, также с ножек Спасителя снята копоть, на правой ножке осталась пропись XVII в. т.е. на вставке, а на левой пропись удалена, открылась XVI века. Сохранность хорошая. П. Юкин.

(л. 5 оборот) 8.XII. Удален воск, слюда и копоть с плеча левого Богоматери, обнаружена вставка XVII в., оставлены звездочки и рясны, а также низ одежды весь пострадал и запястье оставлено XVII века. Сохранность раскрытого места средняя. Ф.А. Модоров.

8.XII. Вечером прибыл столяр местный и с согласия причта решили укрепить ручку и нижнюю планочку, которая при поднятии и множестве носимостей качается и может выпасть. Вечером он принес ее. Вделали в ручку новую липовую планочку, укрепив ее клеем и винтами, вставил также с клеем и укрепил винтами, пропитав винты маслом по нашему указанию, чтобы они не ржавели. Но вставки сделаны без любви и уважения как к святыне. По моему эта мера предохранения временная и я здесь предлагаю в недалеком будущем (л.6) металлическую хотя бы серебряную или ясеневую рамочку в обхват иконы, а также и ручку ясеневую и дубовую и хотелось бы чтобы это было сделано при наблюдении членов Комиссии.

9.XII. Окончательно выбрано и промыто, т.е. смыта накопившаяся грязь и припитано яйцом в I-ом часу дня окончена Федоровская Б.М. П. Юкин.

9.XII. В первом часу дня приступили, первым долгом удалили тонкую бумагу. Акт осмотра оборотной стороны св. Параскевы: по всей иконе воск и слюда, на платке имеется разрушение и осыпание красок до левкаса, в украшениях, позументах (неразборч.) и около лица, на оплечных украшениях также осыпание, на лице отпали кусочки левкаса с тоном на лбу и теневой правой щечке и на полях и фоне.

(л. 6 оборот) Вся икона покрыта олифой вскипевшей с лаком и покрыта превратившимися в грибки. На концах полей имеются глубокие дырочки от винтов, которыми была привинчена в 1849 году сменная обойма; и также много гвоздиков красной меди – видимо поля и фон покрывались басмой.

9.XII. В 1 час 30 мин. приступили к удалению воска и слюды, произведена проба на левом плече, захвачены половина левой руки, одежды и украшений наплечных и около (неразборч.) вероятно щечки, удален первый слой олифы и лака, одежда тридесенного тона***** украшена золотыми травами, украшения золоченые. Сохранность раскрытого места очень хорошая. П. Юкин.

9.XII. В 1 час 30 мин. Произведены пробы на нимбе, платке и фоне, удалена олифа с платка, нимба, а с фона позднейший тон, открыт серебряный фон, что и на Федоровской. На платке проделаны тени и

(л. 7) идут тонкие золотые ассисты, основной тон киноварь и тени сделаны тридесенью (коричневым. — Ю.К.). Сохранность раскрытого места хорошая. Ф.А. Модоров. С проб сделаны 2 снимка А.В. Лядовым. П. Юкин.

10.XII. Удалена копоть с лица, под копотью обнаружена пропись, после фотографирования частичные прописи удалены, открылось письмо начала XVI века (неразборч.) и письмо суздальское, техника пунктиром, выписано тонко, сохранность хорошая. Также раскрыт платок киноварный с тридесенными контурами и золотыми ассистами первоначальными; рясны использованы также XVII века, по тому, что первоначальных не сохранилось; раскрыт нимб, левая сторона, сделано также как на Богоматери Федоровской. Удален с фона зеленоватый санкирь, сохранились кусочки серебра и кусочек от

(л. 7 оборот) надписи киноварный. Удалена олифа и лак с одежды с левой стороны. Сохранность хорошая. П. Юкин.

10.XII. Удалена олифа с правой стороны одежды; основной тон разбельная тридесен сохранность хорошая; раскрыта рука правая, также XVII век сохранность хорошая. Раскрыта правая часть фона, удален зеленоватый санкирь, открылось серебро и также удалена пропись с правого бокового поля, открылись кусочки старого серебра. Ф.А. Модоров.

11.XII. Раскрыта вторая половина левой руки, так же что и первая, сохранность хорошая. Раскрыта левая сторона одежды, украшенная орнаментами золотыми, при тщательном выборке обнаружился рельеф. Сохранность хорошая. П. Юкин.

(л. 8) 11.XII. Удалены олифа и частичные заправки XVII в., раскрыли орнамент хорошей сохранности. Раскрыта вторая половина руки, такая же у Богоматери правой руки сохранность хорошая. Раскрыт низ одежды, удалены олифа и частичные правки, расчищены украшения рукавные и запястье; удалена пропись XVII века и под ней ничего не сохранилось и по этому решено использовать правки. Ф.А. Модоров.

12.XII. Удален с полей правого нижнего XVII века зеленоватый санкирь до левкаса для общей сочетаемости, на поле правом боковом открылись кусочки серебра и такие же на нижнем поле открылись. Затем приступлено к (неразборч.) чистой олифой и тщательной выборке фона и полей. Ф.А. Модоров.

(л. 8 оборот) 12.XII. Приступлено к выборке лица, платка, рук, одежды и украшений; при выборке раскрылись кусочки ассистов серебряных по разбельному тридесенному тону и по остаткам видимо пройдено в XV веке. Это я определяю по качеству золота, но все-таки характер и замысел принадлежит мастеру XII века, также и по платку киноварному открылись кусочки серебра и по этому золото только использовано как общая гамма сочетаний. Рясны видимо были, что и на Богоматери, т.е. серебряные расписаны (неразборч.) сажей (?), около росписи шли чеканки, придавая характер жемчуга; по середине красочные камни киноварные, рубиновые. И также видимо были и на украшениях св. Параскевы.

(л. 9.) Так что сохранились кусочки и там, где не сохранилось и видимо в XVII веке прожемчужили и по этому мы оставили эту реставрацию дабы не оголить.

Ф.А. Модоровым удалена с правого запястья пропись XVII века, то ничево не оказалось. И так же можно с уверенностью сказать, что надписи шли вертикально по сохранившимся кусочкам на правом фоне вверху и на левом около плеча святой. Также скажу, что слухи, носимые костромичами, что икона чюдотворная подменена или вернее сгорела, то это неправда. Мы можем засвидетельствовать, что сказание сохранившееся, что икона спасена чюдом, до некоторой степени справедливо. Низ иконы чюдотворной обгорел и она каким-то образом сохранена.

(л. 9 оборот) 12.XII. После вечерни и молебна мною было доложено всем присутствовавшим прихожанам и можно было видеть какое радостное чувство охватило всех, кому так много присено облегчений в дни горя и страданий и ко мне многие обращались (с вопросом. — Ю.К.) что позволят после предохранения ей (имеется в виду иконой. — Ю.К.) пользоваться; мною также было сообщено, что задачи Комиссии только предохранить от порчи. После предохранения (икона. — Ю.К.) будет передана в ваше пользование. На этом заканчиваю. П. Юкин.

(л. 10) 13.XII. С утра чюдотворная икона перенесена в помещение настоятеля, чтобы изолифить для олифы нужна температура не менее 16 градусов. Олифа употреблена белая маковая.

14-го снята калька с обеих сторон Ф.А. Модоровым и нечево не сказавши мне одета слюда и риза, хотя ему Модорову известно, что А. Анисимов будет 14 вечером в Костроме, это наводит на то — обращаться — это значит унижаться. Из этого можно заключить, что во имя самолюбия готовы небрежно относиться к прямым своим обязанностям. П. Юкин».

Спустя много лет П.И. Юкин дополнил о своей работе в Костроме в воспоминаниях: «Параллельно с расчисткой Федоровской нас Костромичи попросили расчистить икону Пошехонскую по преданию она явилась в XV в. какому-то старцу и теперь на этом месте воздвигнута церковь, после расчистки она оказалась XIV века (неразборч.) в данное время она (Пошехонская. – Ю.К.) пропала, куда она исчезла никто из местных жителей не знает» (ОР ГТГ, ф. 4, д. 813, л. 11 оборот). Основываясь на записях П. Юкина и Ф. Модорова в «Дневнике»,

А.И. Анисимов написал в своей статье «Домонгольский период древнерусской живописи», опубликованной в сборнике «Вопросы реставрации»: «Федоровская» икона <…> утрачена настолько с лицевой стороны, что не даёт исследователю ничего, кроме разрозненных и небольших фрагментов. Об утрате этого памятника приходится жалеть особенно потому, что обратная сторона иконы с изображением мученицы Параскевы, сохранившаяся вполне удовлетворительно, подтверждает эпоху её происхождения, относимую легендой ко второй четверти XIII в.» (Вопросы реставрации. Вып. II. С. 161). И.Э. Грабарь утверждает сходное мнение о сохранности иконы: «К сожалению, головы (Богоматери и младенца Христа. — Ю.К.), так же как и голова написанной на обратной стороне Параскевы, лежат на новом левкасе, конца XVIII века. Лучше всего сохранилась одежда Параскевы, орнаментация которой есть определённый отзвук стародавних византийско-суздальских узорных тканей» (Вопросы реставрации. Вып. I. 1926. С. 60). Это же мнение практически повторяет С.И. Масленицын в своей статье в «Памятниках культуры»: «От живописи на лицевой стороне иконы «Богоматери Федоровской» сохранились лишь небольшие фрагменты. В лучшей сохранности до наших дней дошло изображение Параскевы <…>. От живописи XIII века на изображении Параскевы сохранились только одежды, небольшие куски первоначального белого нимба и серебряного фона. На лике и руках при реставрации 1919 — 1920 гг. оставили слои живописи XVII — XVIII вв., сохранили и на одеждах” (Памятники культуры. Новые открытия. 1976. М., 1977. С. 160).

В 1929 году костромская религиозная община привозила чудотворную “Феодоровскую Богоматерь” в Москву, была она в мастерской недолго, её реставрацией занимался В.О. Кириков. В Отделе рукописей Третьяковской галереи сохранилось “Дело о реставрации иконы “Богоматерь Федоровская” из Успенского собора в г. Костроме 1929 год. Центральные государственные реставрационные мастерские отдела по делам музеев Главнауки Наркомпроса РСФСР” (ОР ГТГ, ф. 67, д. 250), но записи реставратора сделаны карандашом и чрезвычайно небрежно и почти не поддаются прочтению; среди записей имеется только одна дата “9 февраля 1929 г.”
Несколько слов о реставраторах, занимавшихся реставрацией “Богоматери Фёодоровской” в 1919 году. Фёдор Александрович Модоров (1890 — 1967 гг.) вскоре после работы в Костроме прекратил заниматься реставрацией древнерусского искусства и работал как живописец, был членом Ассоциации художников революционной России (АХРР), затем МОСХ, у него было несколько персональных выставок, среди созданных им живописных произведений — “Ходоки у Ленина”, “Герои Первой конной”, “Народное собрание Западной Белоруссии”, “Сталин в гостях у пионеров”. Он родился в
с. Мстера, закончил Мстерскую иконописную школу, затем Казанскую художественную школу, затем учился в Академии Художеств у В. Маковского, но не закончил её. Он иногда возвращался к работе реставратора, но достаточно редко: в 1946 году во Владимире он реставрировал “Богоматерь Боголюбскую” и залил её воском (Анкета Ф.А. Модорова, ОР ГТГ, ф. 91, д. 32).

П.И. Юкин (1883 — 1945 гг.) родился в Мстере в семье иконописца, о чём он пишет в своих воспоминаниях: “Отец мой был иконописец и очень начитанный на древнеславянском языке” (ОР ГТГ, ф. 4, д. 813, л. 1). П.И. Юкин окончил церковно-приходскую рисовальную школу, затем учился в Городце на Волге, в 1902 году вернулся в Мстеру, в 1904 году переехал в Москву и поступил на работу в иконописную мастерскую А.Н. Цепкова, затем в реставрационную мастерскую братьев Г.О. и М.О. Чириковых. С 1907 года работал как реставратор в Новгороде, в частности, расчищал фрески церкви Феодора Стратилата в Волотове, в начале лета 1912 года им была открыта фреска в церкви Рождества, расчищал икону “Молящиеся новгородцы”, в 1920 — 1921 годах – фрески Феофана Грека в Спасо-Преображенской церкви, в 1921 году начал расчистку иконы Николы из Липненского монастыря. В письме Н.П. Кондакову от 23 июля 1923 года А.И. Анисимов писал: “Благодаря новым способам, применяемым Юкиным, фрески открываются без всяких повреждений поверхности и как бы только вышедшими из-под кисти художника: так ярки их краски”. А.И. Анисимов был арестован 6 октября 1930 года, обвинён в шпионаже, приговорён к 10 годам лагерей и в феврале 1931 года отправлен на Соловки. Весной того же 1931 года была арестована группа сотрудников Центральных государственных реставрационных мастерских (ЦГРМ), в том числе Г.О. Чириков и П.И. Юкин. Последнему, в частности, инкриминировали “анисимовщину”, т.е. “поддержка и защита Анисимова <…> активное участие во всей той реакционной группе, шедшей за Анисимовым”. 23 августа 1931 года Г.О. Чириков и П.И. Юкин были сосланы на 3 года на север, этапом в Котлас, где Юкин какое-то время красил дома. В 1933 году он вернулся в Москву. ЦГРМ были закрыты в феврале 1934 года. Несколько сотрудников ЦГРМ перешло в Третьяковскую галерею, но П.И. Юкина среди них не было. По воспоминаниям В.Г. Брюсовой, П.И. Юкин был послан летом 1944 года в Новгород для работы по реставрации фресок.

 

 

* При публикации документа сохранена орфография и пунктуация подлинника. ( Прим. ред.)

** Настоятелем Успенского кафедрального собора в то время был протоиерей Павел Крутиков, а протодиаконом – о. Василий Померанцев. Оба в 30-е годы XX века погибли в лагерях. (Прим. Н. Зонтикова).

*** Деревянное масло – низший сорт оливкового масла, использовалось как лампадное; выражение «левкас отравлен деревянным маслом» можно толковать так: на икону попало это лампадное масло, им плеснули или протёрли икону этим маслом – консультация Г.С. Клоковой. ( Прим. автора.)

**** Т.е. Боголюбской иконой Божией Матери. — (Прим. ред.)

***** «Тридесень» или «тердисень» — это искажённое терра ди Сиена, краска, получившая своё название по месту основной добычи — итальянской провинции Сиена; цвет сиены желтовато-коричневый различных оттенков. ( Прим. автора.)

 

публикация с сайта http://kostromka.ru

РУКОПИСИ Е.В. ЧЕСТНЯКОВА – ИСТОЧНИК ДУХОВНОЙ И НАРОДНОЙ МУДРОСТИ

Т. П. Сухарева

Альманах Светочъ 6

КОСТРОМСКОЕ ЦЕРКОВНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

 

Костромской государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник обладает уникальным фондом рукописных произведений Е.В. Честнякова. Всю жизнь наряду с рисованием и писанием картин он «сочинял словесности». Его рукописное наследие является подлинной сокровищницей духовной и народной мудрости. Это — сказки, стихи, романы в прозе и стихах, драматические сценки для детского театра, размышления о  вере, жизни,  искусстве. В своих художественных и литературных произведениях он поднимает общечеловеческие духовно-нравственные проблемы, через прекрасную мечту показывает пути совершенствования человека, построения всеобщего благоденствия. И делает это с такой неповторимой национальной самобытностью, что позволяет нам рассматривать его творчество не только как российское, но как  общемировое явление художественной культуры.

В собрании Костромского государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, включающего собрание его филиала,  Кологривского  краеведческого  музея им. Г.А. Ладыженского, насчитывается 256 единиц хранения, относящихся к рукописному фонду Е.В. Честнякова. В него входят пять рукописных книг, три из которых содержат авторские иллюстрации и   рисунки, записные книжки, тетради и отдельные листы с записями, письма. Это лишь часть сохранившегося и дошедшего до нас наследия Е.В. Честнякова. Есть основания предполагать, что несколько рукописей находится в частных собраниях и они не доступны  для исследователей.  Изучена и опубликована лишь незначительная часть рукописей из музейного фонда. В настоящее время перед сотрудниками музея-заповедника стоит задача исследовать, расшифровать и сделать рукописное наследие Е.В. Честнякова достоянием широкой общественности, представить его как поэта, прозаика, народного мыслителя. Процесс прочтения, а вернее сказать расшифровки, и подготовки к печати трудов Е.В. Честнякова сложный и длительный.

Изучение его творческого наследия осложняется тем, что все рукописи и документы дошли до нас в  плохом состоянии. Находясь в тяжелом материальном положении, Е.В. Честняков делал записи на бумаге низкого качества, мелким, с трудом разбираемым почерком. Чаще всего он использовал карандаш, который со временем стирается и угасает. Писал он почти без знаков препинания, выработав свою авторскую систему пунктуации. Отделяя одно предложение от другого двоеточием или троеточием, он стремился сохранить мелодику народной речи с ее особым построением фраз и диалектными словами. Значительная часть рукописей – это черновые записи будущих произведений, что объясняет небрежность почерка и начертания отдельных букв, множество исправлений и повторов. Вместе с тем, он очень болезненно относился к редакторской правке его произведений. В настоящем докладе при цитировании произведений Е.В. Честнякова полностью сохраняется авторский текст.

Наиболее изученным представляется его творчество дореволюционного периода, хотя в рукописных книгах содержится еще много неопубликованных произведений с авторскими иллюстрациями. Рукописное наследие Ефима Честнякова послереволюционного периода практически не исследовано. Это в основном размышления, занесенные в  самодельные записные книжки, написанные на отдельных листах, конторских бланках и даже газетах. По своему содержанию они представляют уникальные свидетельства об отношении как самого Ефима Честнякова, так и окружающих его крестьян к политике советской власти в деревне.

Рассмотреть и проанализировать весь творческий путь Ефима Честнякова в ретроспекции в настоящее время не представляется возможным, но даже по небольшой части расшифрованных рукописей, можно сделать вывод, что он был самобытным народным мыслителем, духовным наставником и учителем для окружающих его крестьян, человеком, хорошо  разбирающимся  в экономике и международном положении.

В период 1905 – 1910-х годов были созданы основные известные нам художественные произведения Ефима Честнякова, много стихов, сказок, сказания о Марко Бессчастном и Стафии, размышления о красоте и Боге. Именно в этот период он назвал себя «рыцарем сказочных чудес». Не будем оспаривать это, но, зная дальнейшую судьбу Ефима Честнякова,  отнесем такое определение только к дореволюционному периоду его творчества.

Жизнь Ефима Честнякова прошла в деревне Шаблово Кологривского уезда Костромской губернии, где до сих пор сохранилась первозданная красота русской природы. Воспринятое от предков и воспитанное в нем уважительное, восторженное отношение к природе как творению Господню, звучит во всех его произведениях. В одном из самых поэтичных рассказов  «Ручеек»  Ефим Честняков представляет удивительно гармоничную картину бытия небольшого ручейка, «вытекающего из колодца под Михайловой горой». С любовью и трепетом повествует он об изменениях в жизни  самого ручейка, окружающей его природы, деятельности людей в разное время года, связывая это с православными праздниками, как было в традициях крестьянской Руси. «Завтра Егорьев день, продолжали говорить водяные капельки: девоньки да бабы погонят вербой скотину и будут бросать в разлив святую вербу.. А смотрите-ка вон там на горе мужики уже начали поле орать под овес.. <…> И только спали снега и зазеленели поля да луга,  и присмирел опять ручеек, побежал тихо да ровно журчит по камешкам разноцветным. Только разве после дождя погуляет да расшумится…»1. Столь же светлое и одухотворенное восприятие природы встречается и у других героев произведений Ефима Честнякова. Вот разговор бабушки и внучки в одном из его стихотворений:

«Ты Анютка стала рано» —

Бает баушка Ульяна.

— Отгадай – ходила я

Слушать пташку соловья.

Соловейка славно пел

Под горой ручей шумел

Он по камешкам бурлил

И про что-то говорил

— Что наскажет тебе ричка

Соловей — небось синичка

На черемухе поет

Красный день Господь дает…»2.

Такой диалог о природе часто встречается в произведениях Е.В. Честнякова, бабушки, дедушки в естественном, повседневном разговоре учат внуков слушать, видеть понимать и любить природу.

В рукописных книгах много небольших рассказов и сказок, сопровождающихся интересными рисунками Ефима Честнякова. В этих бесхитростных повествованиях ощущается удивительно светлое, доброе, несуетное, и, конечно же, не агрессивное отношение ребенка к окружающему его миру, который восхищает и умиротворяет его.

«Путя пошла по ягоды на Борисиху.. и нашла большой куст.. и набрала полную коробичку стогом и сама наелась.. Там она увидела красивую пташку с красненьким зобком.. и долго гледела… и притаилась чтобы не испугать… и пташечка очень ей показалась… и перелетывала с прутика на прутышок… и на земельку слетала.. и бегала по травке. (Она не боялась Пути потому что Путя была смирная) пташечка что-то искала на земле – это верно корм ципляткам и улетела в лесок – может там гнездышко.. и она унесла корм цыпляткам. И Путя пошла по тропочке домой.. Вышла в наш выпуск и по дороге пошла.. А там ходили коровы и лошади и щипали траву.. и колокольцы коровьи побрякивали.. Она постояла и погледела на коров.. и пошла… И еще под елкой нашла рыжик.. и вышла в прогон… и пошла домой… А в поле были цветочки… перелезла через угород и пошла полем в цветочках..  и пришла домой.. И надавала всем ягод»3.

Бережное отношение стариков к миру ребенка передал Ефим Честняков и в своих воспоминаниях, недавно полностью расшифрованных.

«– Ефимко, ты спишь али нет?.. Соходи.

(Да садись на шесток4 либо на жароток5)

Горечих лепешек там баўшка-та даст»..

Дедушко тятька6-ли так говорит..

С голча слезаю.. иду в загородку..

Баушка скажет: садись на шесток..

«На вот лепешек – в подене7 мачи

Площечку ставит поближе ко мне –

Масло и пенки .. – горячее все..

Топится печь и на площечку свитит

Я тут сижу ли стою у шестка.

В пенки лепешки мачу да и ем..

(И ровно бы уж лучше не ел никогда)8.

Эти воспоминания сродни замечательному произведению  Шмелева «Лето Господне». Через восприятие мальчика лет семи в них передан пусть бедный, но удивительно добрый, размеренный уклад крестьянской семьи.  Не скудность быта обращает на себя внимание, а светлый мир ребенка, испытывающего радость от самого малого, так как оно согрето заботой и любовью взрослых. Столь поэтичного, этнографически точного описания детства крестьянского мальчика, пожалуй, нет больше в русской литературе.

В воспоминаниях есть эпизод, в котором бабушка рассказывает внуку народные предания о дедушке-домоведушке, кикиморе, лизуне.

«Бабушка пахтает9 сметану:

– А язык-от у Лизуна как терка..

– Большой язык-от..

– Большой…

– А где Лизун-от живет, баўш?..

–  Лизун-от в овине, в трубе.. За квасницей в гоўбче… Суседушко и кикимора тоже в гоўбче да в подполье и на подволоке… под подволокой…

– А какая она?

– Седая..

—  А суседушко?

– Домоведушко кикиморин муж.. тоже старый.. оброс весь.. маленький ровно кужель10 отрепей… и в избе они живут на дворе у скотины.. везде ходят.. к лошадям.. Ежели который лошадей любит, – сена подкладывает.. да расчесывает.. гладит…»11.

В сказках Ефима Честнякова языческие герои несут определенную нравственную нагрузку.  Кикимора и Лизун учат неряшливых хозяек убирать за собой пряжу, накрывать кринку с молоком, чтобы сор не попал, а Баба-Яга является олицетворением зла, которого надо бояться. В звучании представленного диалога ощущается мягкость, доверчивость во взаимоотношениях бабушки и внука. Именно бабушка передала Ефиму Честнякову любовь к народным преданиям и сказкам, научила понимать красоту окружающей природы, пробудила в нем желание сочинять что-то свое. Воспоминания о безмятежном мире детства во многом объясняют, почему в его творчестве так много стихов и сказок посвящено природе, где героями становятся птицы и звери, грибы, растения, а люди являются естественными обитателями этого сказочного мира.

Три сказки Ефима Честнякова «Чудесное яблоко», «Иванушко», «Сергеюшко» были опубликованы в издательстве «Медвежонок» еще в дореволюционное время, несколько расшифровано и опубликовано в 1980-е годы, но в рукописях еще много неизученных мудрых, красивых произведений. Мир сказок Ефима Честнякова духовно чист и ясен. Несмотря на то, что в них действуют герои, которых можно назвать языческими, по своей нравственной сути эти сказки христианские. Приведем слова русского православного философа и общественного деятеляЕвгения Николаевича Трубецкого(1863-1920), посвятившего исследование русской народной сказке:

«Достоверно одно: русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл. В некоторых сказках это превращение представляется вполне законченным; в других мы видим пестрое смешение христианского и языческого»12. Эти слова можно с полной ответственностью отнести к сказкам Ефима Честнякова, как сочиненным им самим, так и народным, авторски переработанным. Рассмотрим некоторые из них.

В самой известной сказке Ефима Честнякова «Чудесное яблоко» заложен глубокий духовно-нравственный смысл. Само название «Чудесное яблоко», а не «волшебное», имеет христианское значение. К язычеству можно отнести лишь то, что тетерев и сова, как вещие птицы в русской сказке, дают старику мудрые наставления. В сказке «Чудесное яблоко» рассказывается о том, как старик нашел в лесу большое яблоко и хотел увезти его в деревню, но не смог. Сидевшие на дереве тетерев и сова объяснили, что только совместными усилиями можно сдвинуть тележку с яблоком с места. Потрудились все члены крестьянской семьи, привезли яблоко и ели его потом всем миром, всю деревню угощали. «И хватило яблока на всю осень и зиму до самого Христова дня»13. Само появление яблока можно рассматривать как сказочное волшебство, а вот чудесным оно стало, лишь после того как им стали делиться со всеми, кто нуждался, и яблоко не кончалось. Ефимова сказка учит: «Поделись с другими, и тебе хватит…». Именно своей добротой и бескорыстностью люди заслужили божественное явление чуда.

В сказках Ефима Честнякова люди уважительно относятся к миру животных, понимают язык птиц и зверей, а те платят им добром, как в «Сказании о Короле тетеревином», спас Стафий тетерок от злого ястреба, «выпутал» оленя из веревок, и они помогли ему в трудную минуту. Невольно вспоминается «Житие Серафима Саровского», когда читаешь у Ефима Честнякова «быль – побывалщину» о дедушке Трифоне и медведушке.

«…А и было-то раз да случилося

К стару деду приходит сядой медвидь.

Ой ты дедушко, нет-ли поисть-бы мне,

А давно ведь хожу я голодьненький.

Ноне всих сладких ягод и травинок

Больно мало в лесу уродилося.

Пригожусь я тебе может сам когда

Еще дед над медведушком сжалился

И принес ему хлеба крюшечку.

Все что было в запасе у дедушка,

Он и отдал седому медведушку…»14.

В сознании жителя северного лесного края, мир человеческий существовал вместе с миром птиц и животных. Так и в сказках Ефима Честнякова герой делит с ними и радость и печаль. Эта общность человека и животного может выражать и православную идею соборности всего тварного мира. Приведем слова Е. Н. Трубецкого: «Глубоко сродно христианству и любящее жалостливое отношение сказки к животному миру. Тайна солидарности всей живой твари, открывшаяся сказателям, есть в то же время одно из христианских откровений и, в частности, одна из любимых тем русского «жития святых». Не удивительно, что и здесь происходит слияние между сказочным и христианским. Благодарность животного человеку, его пожалевшему, в сказке благочестивой получает значение Божьей награды»15.

Христианское мироощущение прочитывается во всех сказках Ефима Честнякова.

Ярким примером может быть сказка «Чудесная дудочка», у которой есть подзаголовок «Бабушкина сказка». Это известная русская сказка, существующая в различных вариантах. Ефим Честняков записал ее как пьесу для постановки с детьми в своем театре. Фабула традиционна во всех вариантах: из зависти две сестры убивают третью, пастушок, нашедший на ее могиле тростинку, сделал дудочку, которая через свою мелодию рассказала правду. Вчитываясь в слова героев пьесы Ефима Честнякова, ясно чувствуешь переживания людей православных. Старуха-мать печалится, молит о возвращении дочери Марьюшки: «… Пошли с того свету из рая господня. Матрена и Настасья стали туманные. Не такие уж бойкие. Видно и им жаль сестрицу Марьюшку»16. И сестры переживают, раскаиваются, что большой грех совершили: «Нет нам покою ни днем, ни ночью. <…> Какие добрые дела сослужить нам… Станем работать на сирот да на хворых…»17. Как и положено, конец в сказке счастливый.

«Ст[ару]ха. Марьюшка ожила, ожила. Разрыли земельку, а она живая.

Ст[ари]к. Марьюшка пришла. Была у ангелов. Радость нам, радость. <…> Что делать с вами, дочери жестокосердечные? Матрена и Настасья удалитесь из дому!

Ст[ару]ха. Уйдите с глаз наших.

Марьюшка. Сестрицы, не уходите, не уходите. Я так рада, рада увидела, вас.

Матрена. Мы так рады, сестричка, что ты ожила. А были в великой тоске»18. В этой сказке Ефим Честняков дает пример великой христианской любви и прощения. Этому он учит окружающих его крестьянских ребятишек и делает мир сказки, в котором накоплена вековая народная мудрость, понятным и доступным для них. Ведь все события его произведений происходили не где-нибудь «в тридесятом царстве», а здесь, рядом с ними в соседнем лесу, на роднике, на Унже.

Особое место в творчестве Ефима Честнякова занимает «Сказка о крылатых людях», которую по ее глубокому духовному смыслу можно отнести к православным притчам. Начинается она очень поэтично: «Был на море одинокий остров, населенный людьми, и много всяких богатств на этом острове. Только нужно было трудиться, чтобы создать из природы пригодные вещи для жизни. Долго ли коротко ли трудились, нашли богатства и построили общими силами корабль, украсили и оснастили – стоит на голубых волнах качается. Народ собрался на берегу – любуется столь хорош да красив первый корабль. И слышали, что за морем богатая страна – и нет де там тяжелого труда только театры. Да и те что сделали люди мечтою своей.. И взрослые только играют как дети.. И очень хотелось людям пожить в красоте да в музыке сказки.. И заторопились на корабль.. Но не могли все поместиться»19. Далее Ефим Честняков дает картину порочного поведения людей в борьбе за место на первом и на втором корабле, алчного истребляли природных богатств оставшимися на острове людьми. Только один человек уговаривал людей проявить терпение и продолжать трудиться, но только дети понимали его. По молитве этого человека «дал ему Бог» изобрести «крылья свободы». Прилетели оставшиеся люди в ту заморскую сказочную страну. «Она была очень красива. Те люди, что отплыли раньше много понастроили всяких богатств, но сами погибли.. потому что не могли себя сдерживать – и как мухи на мед набрасывались пить наслаждения.. Они думали, что счастье только в богатстве земном.. И от беззакония сами страдали в болезнях и мучились совестью за тех, которых оставили за морем на острове .. И казалось, что Бог не справедлив.. Но что это?  — Над их великолепным городом как лебеди белые будто летают.. Ангелы.. ангелы… в трепете люди глядят… Но вот опустились белые птицы на землю.. и увидели все, что это последние люди.. – «Да это же наши.. наши говорят горожане: как же это так.. Ах какие счастливые.. <…>Ах и мы хотим иметь такие же крылья». Но горе.. они уже отяжелели и летать не могли…»20.

Задавленный непосильным трудом и бедностью русский крестьянин, выражал в своих сказках мечту о счастливой жизни в волшебной стране «с молочными реками и кисельными берегами», слагал предания о загадочной стране Беловодье. В «Сказке о крылатых людях» мы тоже встречаемся с удивительной заморской страной, где нет тяжелого труда, а есть множество всяких богатств. Но Ефим Честняков вкладывает иной смысл в описание этой страны. В отличие от народных сказителей он показывает не сказочный идеал сытого довольства, наслаждение материальными благами, а торжество человеческого духа над материальными благами. Приобретенное богатство не приносит счастья, если утрачено духовное начало. Люди в заморской стране погибли от сытости и бездуховности, а «крылатые люди» приобрели истинный дар, подняться в небеса и воспарить над суетностью материального мира. И этот дар они получили не «по щучьему велению», а заслужили терпением и трудом, поднявшись над алчностью и суетностью повседневного быта, устремившись к красоте небесной. «Сказка о крылатых людях» звучит удивительно современно, в ней урок тем, кто смысл жизни видит только в материальном благополучии, и надежда тем, кто стремится к обновлению, очищению и одухотворению души.

Своеобразным программным произведение Ефима Честнякова является сказка «Шабловский тарантас», по своему содержанию и духовному смыслу перекликающаяся с незаконченным романом «Марко Бесчасный», большой картиной «Город всеобщего благоденствия» и скульптурной композицией «Кордон». В этих произведениях он стремиться выразить свою идею о всеобщем благоденствии через построение «универсальной крестьянской культуры». В основе этой идеи лежит крестьянское, православное миропонимание и жизнеощущение.

Живя в Петербурге, Ефим Честняков очень остро ощутил разрушительную силу столичного города с его лицемерным, высокомерным отношением к русской деревне, ее жизненному укладу. Это он выразил в своих произведениях, как дореволюционного периода, так и двадцатых, тридцатых годов. Вот отрывок из стихотворения о Петербурге, написанном в период 1913-1914 годов.

«…Скопилище всех стран воров и проходимцев..

Наставили домов и властью управляют

Отчизны-же сынам местов хороших нет

Напрасно им искать здесь делу научиться..

Лишь взгляды хмурые и полные алчбы <…>

Когда страна моя построит город свой..

Получить место начинаньям..

И разрешит творить строителям своим..

Приди-же ты Баян.. воскресни для отчизны..

Пропой нам песнь свою – ты только наш певец..»21.

Возвратившись на родину, Ефим Честняков с большей любовью пишет о красоте окружающей природы, о нравственном укладе и труде русского крестьянства, выработанного веками. В своих произведениях, и особенно в сказке «Шабловский тарантас» и «Марко Бесчастном», он представляет новую крестьянскую цивилизацию, в которой органично сочетаются и существуют элементы городской и деревенской культуры. Используя современные технические достижения, крестьяне трудятся над строительством своего нового Шаблова, однообразие повседневного быта превращается в праздник. Сначала кирпичи стали делать «во всякое свободнее время», затем «надумали обнести всю деревню каменной стеной», «крышу сделали совершенно прозрачную», общую печь построили, чтобы тепло шло по все деревне, еду варили на всех и «пироги пекли тоже большущие». А, главное, в этой новой деревне всем было хорошо и удобно, каждый может найти свое дело, все уважительно относились друг к другу, ничьи интересы не ущемлялись. Сказочная утопия. Но только в сказке мог Ефим Честняков рассказать людямо том, что открылось ему самому. Он оказался той избранной  душой, которой Свыше было доверено подарить людям красивую мечту, идею о «всеобщем благоденствии», достигнуть которое можно лишь путем честного, вдохновенного труда и единения на основе духовно-нравственного совершенствования.

Ефим Честняков уже тогда предчувствовал надвигавшуюся на Россию катастрофу, не только экономическую и социальную, но прежде всего духовную. Зимой 1922 года он написал:

«Приди ты Баян воскресни для отчизны

Пропой нам песнь свою родной забытой были

Рыдай тоскою над струнами, и пробуди народ ото сна

Не пойте петухи, коровы не мычите,

Не ржите лошади, замолкните овечки

И не шумите елки, сосны березоньки листвой не шелестите.

Затихните ручьи и пташечки не пойте

В великом бедствии родная сторона..

Не слышим баушкиных и дедушкиных сказок

Про подвиги родных богатырей

Заполоненная отчизна запала в Чад абне-травы(?).

И слышим лишь собачий лай

Да карканье ворон и ястребов…»22.

В 1920-30-е годы на его долю выпало немало горьких событий: отобрали родительский дом, умерла сестра Татьяна и на его попечении остались двое племянников, была арестована и сослана в Казахстан его другая сестра Александра. В эти годы крестьянский мир, окружающий его, стал уже другим, по сравнению с тем, в котором  он жил и которому он посвятил свое творчество. Он видел, как гибнет прежняя Россия и не смог принять Россию большевистскую. «Политическая агитация похожа монотонной безсодержательностью на собачий лай – и порядочный человек давным-давно обремененный уже готовыми культурными школами – будет ли слушать такую для него примитивную детскую болтовню»23.

В период 1920- начала 1930-х годов он записывает в свои рукописные книги, пронизанные болью стихи или просто размышления, в которых с потрясающей смелостью и точностью провидца говорит об экономическом и нравственном падении русской деревни, о жестокой несправедливости города по отношению к ней. «Уже двадцать лет назад я говорил народу, что общественное строительство нужно начинать самим и не рассчитывать на готовое.. Даром нам никто ничего не наработает. Но все норовят взять чужого труда.. больше за свой труд в торговле… Но нынче по примеру городов наши мужики говорят,– давайте нам готовых нажитков фабрик и заводов, так и мы-бы коммунистами стали за счет чужинки…И в деревнях мы видим «коммунистов» только там, где захватили готовую культуру – экономию с постройками и машинами… Да и оно идет не в наживку а в проживку… Города последователи ложного общественника Ульянова

опорочили слово общественность и коммунизм. Какая-же это общественность и культура, когда разбойника Разина поставили себе в образцы, т.е. прямое воровство называют коммунизмом… Сделали ли в нашем г хотя бы один кирпич общественно? Что и делается то все путем найма… за деньги… сплошное насилие над страной. Всех обратили в рабов — возврат к варварским временам крайней централизации владения богатствами.

А периодические съезды холопов для прогулок по столице на готовых обедах.. Это имеет только подкрепляющее значение, чтобы одна кучка распоряжалась жизнью всей страны… <…>

Города печатают в газетах, чтобы деревни искали кулаков. В деревне ищут кулаков и не находят. Какие же их признаки. Не работают своими руками, владеют богатством, идят крупчатые пироги. Ищут в деревне таких,– все на оржанке, тошнехонько от работы и ничего нет кроме инвентарного хлама.

А города не работают своими руками, владеют богатствами всей страны, и каждый день едят крупчатые пироги. Там кулаки значит чуть не все – подходят под эти признаки с великим избытком…

И если нужно это слово кулак, то вместо слова горожане – станем их звать кулаками.

А в деревнях считать кулаками можно разве только тоже сов. и других работников, если у них крупчатые не переводятся»24.

В рукописях Ефима Честнякова встречаются еще более резкие характеристики вождей советской власти, их пропаганды построения социализма и коммунизма. Приходиться лишь удивляться, как эти записи не попали в руки НКВД. Расстрелу и репрессиям подвергся бы не только Ефим Васильевич, но и окружающие его крестьяне, услышавшие подобное стихотворенье:

«…Устало сердце от волненья и истомилась голова

Хоть слышим много от ораторов речей высокомерных,

Но мало государственных творений планомерных.

Табачный дым, окурки и плевки в собраньях шумных..

И много грубо бранных слов в речах столь явно неразумных.

Повсюду будто суд идет и рассуждения гневливых разговоров.

Никто не сможет защитить от множества партийных прокуроров

И подсудимых все винят и нетерпимо обзывают.

И призывая к примиренью враждебность будто раздувают…»25.

Ефим Честняков искренне полагал, что именно практическая деятельность крестьян способна приостановить духовно-нравственное разрушение русской деревни, не дать возможность проявиться порочным качествам личности:

грабить, разрушать, убивать, прикрываясь политическими лозунгами.

Но он оказался бессилен перед социальной демагогией, начавшей властвовать над умами людей. Переживая за нравственное нездоровье окружающих его крестьян, попавших под влияние одурманивающей пропаганды, он мог лишь высмеивать в своих произведениях уродливое поведение своих односельчан, показывать через рассуждения героев преступно тупиковый путь проводимой в деревне экономической и социальной политики.

«Революция российская

Рева злючая форсистая

И в политику тотчас

Житель вышел не учась

Безумный стал  он без старанья

И дураком пришел с собранья

У бабы красный фартуг взял

И флаг к ухвату привязал

Поет и носит красный флаг

И вопит; «Здравствует вахлак»

«Долой тиранов!» крикнул он

Отбросил от печи заслон

«Свобода кринкам и горшкам

Лепешкам, плюшкам, буракам…» 26.

Некоторые высказывания Ефима Честнякова звучат как проповеди. В 1920-е годы, когда стали пропагандироваться свободные семейные отношения, он писал об уважении к женщине, что она имеет такие же права на землю, как и мужчина, говорил о красоте отношений между юношей и девушкой, о сохранении девической чистоты.

«Когда мудрая девушка не согласна загубить свою красоту ради низких наслаждений, она стоит с милыми очами… и на челе ея печать красоты Божества и во всем существе поют голоса Бога..

Знает она, что и акты любви прельщают людей наслаждением для целей прекрасных.. А ничтожные, стремясь поглотить красоту жизни, губят дивные песни и выпивают лишь лужи.. Напрасно .. Жизнь неисчерпаемо богата – она похожа на пир у Великого Бога – и нет конца кушаньям.. И первые оттесняют последних, грубое кажется будь-то торжествует над деликатным… И когда приходят светлые ангелы и приносят небесные яства их ожидают только немногие. – И силы небесные с ними беседы ведет – под музыку дивных хоралов, при своем небесном сиянии.. А первые сытые давно.. и не могут не видеть ни чувствовать.. Их уже клонит ко сну и очи слипаются.. Безконечна лестница стадий прекрасного.. Она уходит в просторы вечного неба и вечно несется .. и дивны законы Великого Бога – законы жизни…»27

Ефим Честняков прожил долгую жизнь, наполненную светлой мечтой и верой во всеобщее благоденствие в начале ее, познал горечь разочарований и потрясений в зрелые годы, пришел к смирению праведника в старости. Во все периоды своей жизни он обращается к духовному, православному мироощущению русского народа. В своих произведениях он рассуждает о Боге, красоте окружающего мира, о неумирающих ценностях человеческой жизни.

«Наивно понимать что духовныя обители вот в голубом небе… Это материальный воздух.. Дух не знаем откуда приходит и куда уходит.. Для него материя не имеет препятствий.. Она не ощутима  как для нашего материального тела и дух витает через материю, как  материя в сферах духовных..  Где Бог? Вот здесь.. везде.. Вот деревянная стена.. дом.. в котором мы живем своим телом.. Стена для тела непроницаема.. Но для духа.. – она не пространство.. подобие как мы мыслию.. чувством.. духом своим проникаем в материю.. И не ограничены пространством что всего быстрее мысль.. дух.. человека подобие Божие и Бог существует лично.. и Он вездесущ потому что совершенный и неограниченный дух.. везде видит и слышит и постигает все.. и всем владычествует и все творит..

Духовныя сферы не имеют физического измерения. Можно сказать: духовно, бесконечно разнообразно прекрасная обитель.

Вне законов физического пространства духовный мир воплощается в материальном стремиться принять прекрасныя формы..

Слово плоть бысть…»28.

Такие рассуждения, встречаются как в его рукописных книгах в 1910-е годы, так и в записях послереволюционного периода. В годы, когда началась оголтелая атеистическая компания он напишет: «Какое же понимание красоты у людей, когда они смеются над высочайшей красотой распятого Сына Божия? Прости им: не знают, что делают.

Если это красота душевная то ведь и красота внешняя  здоровье – строится – сохраняется душевной. Как из малого семени вырастает большое дерево. Как сказано: заботься прежде о небесном – красотой небесной вам прибавится и земное – внешнее»29. Вместе со своими односельчанами Ефиму Честнякову предстояло пережить трагедию Великой Отечественной войны и ее разрушительные последствия, обескровившие русскую деревню. В рукописях и документах, находящихся в собрании Костромского и Кологривского музеев нам не удалось обнаружить записей, относящихся к концу 1930-1940-х годов. Возможно их уничтожил сам Е.В. Честняков, предвидя обыски, или их не пощадило время и они погибли.

Но даже те рукописные материалы, которые находятся в нашем распоряжении, дают богатейший материал для размышлений о подвижнической деятельности Ефима Честнякова по поиску пути духовно-нравственного возрождения России.

 

Примечания

1.КП-8086. Честняков Е.В. Рукописная книга 2. С. 12.

2.Там же. С. 75.

3.Там же. С. 389.

4. Шесто́к – место (площадка), находящееся перед подом русской печи.

5. Жарото́к – углубление в одной из стенок печи, как бы продолжение шестка

6.Тя́тька – отец.

7. Поде́нье – осадок на дне сосуда при топлении сливочного масла.

8. КП-8089. Честняков Е.В. Рукописная книга 3. Л. 71

9. Па́хтать – сбивать сметану на масло

10. Куже́ль – пучок льноволокна или шерсти

11. КП-8089. Честняков Е.В. Рукописная книга 3. Л. 87

12.Трубецкой Е. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке. Литературная учеба. Книга вторая.  Март апрель. 1990. С. 114.

13. КП-8088. Честняков Е.В. Рукописная книга. Л. 85 об.

14.КП-8084. . Честняков Е.В. Рукописная книга 4. Л. 58 об.

15.Трубецкой Е. Указ. соч. С. 115.

16. КОК 27474.8 Честняков Е.В. Рукопись. Лл. 14-15.

17.Там же. Л. 17.

18.Там же. Лл. 18-19.

19. КП-8089. Честняков Е.В. Рукописная книга 3. Л. 127 об.

20.Там же Л. 128 об. — 129.

21.Там же. Л. 70 об.

22.КП-8034. Записная книжка. Л. 6.

23. КОК-27474. 2 А. Честняков Е.В. Рукописная книга. Л. 56.

24. Там же. Лл. 57-58.

25. КП-8034. Честняков Е.В. Рукописная книга. Лл. 35- 35 об.

26. КП- 8034 Честняков Е.В. Рукописная книга. Л.29 об.

27. КП-8089. Честняков Е.В. Рукописная книга 3. Л. 124 об.

28. КП – 8086. Честняков Е.В. Рукописная книга 2. С. 446.

29. КП-8037. Честняков Е.В. Рукописная книга. Л. 25.

Щелыково. Байки из жизни театра.

Усадьба Островского под Костромой — место культурного паломничества актёров

***

Светлой памяти Алексей Николаевич Грибов, знаменитый мхатовец, народный артист, герой соцтруда и прочая, как и многие театральные деятели 60х-70х-80х годов любил отдыхать в доме отдыха ВТО «Щелыково» под Костромой, ранее служившем усадьбою русскому драматургу Островскому.

Места там дивные, стояли в лесу несколько домиков деревянных послевоенной постройки, все было очень просто, за этой простотой после московских понтов туда и ехали — сколько раз доводилось встречать в лесу народных, заслуженных и орденоносцев в кирзачах и ватниках в лесу с грибной корзинкой.

Алексей же Николаевич, как и многие представители актерской профессии, весьма любил выпить, но в тот приезд он находился под неусыпным надзором супруги, которая не оставляла его своим вниманием ни на минуту. Но склонное к мистификациям, розыгрышам и капустникам актерское братство нашло способ помочь Алексею Николаевичу.

Каждое утро он выходил на балкончик своего номера на втором этаже делать зарядку — приседания, наклоны и т.п., насколько это было возможно в его почтенном возрасте. И каждое утро возвращался после зарядки навеселе. Жена ничего не понимала: полностью просматриваемый балкон площадью не более 1кв. м. был абсолютно пуст, тайников не имел, сверху ничего не было, от земли отстоял метра на 3-4, так что технология процесса оставалась совершеннейшей загадкой.

Метод был раскрыт несколько позднее: в соседнем номере с таким же балкончиком располагался второй номер расчета. Среди прочих упражнений Алексей Николаевич делал «рывки руками перед грудью» — пара махов в стороны руками, согнутыми в локтях, при этом кисти остаются перед грудью, пара махаов прямыми руками… Именно в этот момент второй номер вкладывал в кисть руки наполненный стакан… Снова пара рывков согнутыми

руками… При этом стакан выпивался… Снова пара махов распрямленными руками — и стакан возвращался ко второму номеру. Итого: повеселевший А.Н., полное отстутствие какой-либо посуды или иных следов на балконе, и выполенная зарядка.

 ***

Никита Подгорный, как и многие другие артисты Малого театра. любил отдыхать в Доме творчества «Щелоково», бывшей усадьбы Островского в Костромской области. Местом особых актерских симпатий на территории здравницы был маленький винный магазин, в просторечии «шалман». Однажды в «шалман» перестали завозить спиртное. Проходит день, другой, третий. Артисты занервничали. Выход нашел Подгорный, кстати вспомнивший об одном провинциальном артисте, отдыхавшем там же. Они вдвоем пошли на почту, где Подгорный сурово продиктовал срочную телеграмму: «Кострома. Обком партии. Обеспокоены отсутствием ликеро-водочных изделий в магазине дома творчества «Щелыково». Подписи «Подгорный. Брежнев.» И оба паспорта на стол. С великим скандалом отправили. А через три дня состоялась грандиозная актерская попойка.