Архив рубрики: Культура, история

Культурный раздел сайта подразумевает присутствие в каждой публикации образовательного содержания. В этой рубрике первоисточник дополнительно проверяется администратором.

Из письма Ефима Честнякова к И. Е. Репину

Публикации по художнику Ефиму Честнякову

от 18.12.1901 г.

У меня страсть к рисованию была в самом раннем детстве, лет с 4-х, точно не знаю. Мать моя отдавала последние гроши на бумагу и карандаши. Когда немного подрос, каждое воскресенье ходил к приходу (4 версты) и неизбежно брал у торговца Титка серой курительной бумаги, причем подолгу любовался королевско-прусскими гусарами, которые украшали крышку сундука, вмещавшего весь товар Титка. В храме особенной моей любовью пользовались Воскресение и Благовещение. Когда идут в город, то со слезами молил купить “красный карандаш”, и если привезут за 5 к. цветной карандаш, то я — счастливейший на земле и готов ночь сидеть перед лучиной за рисунком. Но такие драгоценности покупались совсем редко, и я ходил по речке собирать цветные камешки, которые бы красили. У отца тщательно хранились несколько лубочных картин — подарок мирового посредника, научившего отца грамоте. Ко мне приходили дружки, дети деревни, рисовать и выстригать им, причем работал “исполу”, т. е. половина бумаги, которую принесут, идет мне (это такая ценность), другая используется для них. Все дни напролет проходили в рисовании, выстригании. Девкам и бабам делал петушков и разные финтифлюшки на сарафаны. В подробности вдаваться не стану. Как мучился, исследовал, добивался… Впервые карандашный рисунок увидел в комнате учительницы — контур дерева, обыкновенная плохая копийка. Но я был в восторге. Отчего у меня так не выходит? Ломал голову, всматривался в деревья, хлестал ветвями и сучьями по снегу и смотрел на отпечаток — не увижу ли чего, что бы помогло разрешить загадку. Учительница не могла мне помочь: она совсем не рисовала, этот рисунок кто-то подарил ей.
В самом раннем детстве сильнейшее влияние имела бабушка. Она много рассказывала сказок про старину, которую любила и хорошо умела передавать. Дедушка был мастер рассказывать про свои приключения: как два раза ходил пешком в Питер (за 1000 верст) депутатом от мужиков хлопотать перед барином, как отбегался от солдатства и пр. Он рассказывал и сказки, и не забуду, как чудно рассказывал. От матери слушал сказки и заунывные мотивы. Отец перед праздниками вслух читал Евангелие. Поэзия бабушки баюкала, матери — хватала за сердце, дедушки — возносила дух, отца — умиротворяла… Вот обстановка моего детства со включениями тетушек, дядюшек, молодых и старых, девушек и замужних, и деревни с ее незамкнутой, общительной, свободной жизнью.

Потом была деревенская школа в деревне Крутец, что в полутора верстах от Шаблова.

По деревенским воззрениям того времени учиться грамоте я запросился рано. В деревне учил по буквослагательному способу дядюшка Фрол. Меня не хотели пускать, но я плакал, и отвели к Фролу шутя — прибежит-де обратно. Но я не пришел, стал так славно учиться, что дядюшка Фрол написал даже похвальный лист. На следующий год в версте от деревни открылась земская школа, и я поступил туда. На мое счастье учительница была хорошая. Так как учился я славно, то учительница и поп очень советовали по окончании курса поступить в уездное училище, но родители и слышать о том не хотели. “Иль у сокола крылья связаны? Иль пути ему все заказаны?” — вдохновлялся я Кольцовым и тосковал. Годы шли в неравной борьбе, и так и остался при них, если бы в одно прекрасное время не улепетнул из родительского дома в город. Уже месяц прошел от начала занятий, но смотритель принял меня без экзаменов. Родители заметили, что, видно, делать нечего

Публикации по художнику Ефиму Честнякову

Прозвание Сусанин явно происходит от женского имени Сусанна

Что известно нам достоверного о Иване Сусанине?  Крайне мало, почти ничего. Любопытно его прозвание, ведь «Сусанин» — это не фамилия в нашем понимании, которых в те времена у крестьян не было. Прозвание же давались, как правило, по имени отца — вспомним, например, Кузьму Минина, прозываемого Мининым потому, что отца знаменитого нижегородца звали Миной; внук Сусанина Даниил, сын его зятя Богдана Собинина, опять же по отцу проходил в документах как «Данилко Богданов» и т.д. Прозвание Сусанин явно происходит от женского имени Сусанна («белая лилия» по древнееврейски; такое имя носила одна из жён-мироносиц). Вероятнее всего, Сусанной звали мать Ивана Сусанина, и прозвание по имени матери позволяет нам предположить, что Сусанин рос без отца, может быть, умершего, когда его сын был совсем маленьким. В литературе о Сусанине обычно сообщается его отчество — Осипович, но оно является вымышленным. В источниках XVII века ни о каком отчестве Сусанина не упоминается, и это естественно, так как официальных отчеств крестьянам тогда и не было положено: они являлись привилегией лишь бояр и дворян. Если бы отца Сусанина действительно звали Осипом (Иосифом), то тогда его прозвание было бы Осипов, а не Сусанин.

Дом в деревне Деревеньки
На этом месте находился дом Богдана Собинина.

Одним из важнейших является вопрос — кем был в домнинской вотчине Иван Сусанин? В документах XVII века об этом ничего не говорится. Историки XVIII-XIX веков обычно называли его крестьянином. Протоиерей А.Д. Домнинский, ссылаясь на бытовавшие в Домнине предания, первым указал, что Сусанин был не простым крестьянином, а вотчинным старостой. Он писал: «Что Сусанин был старостою вотчинным, это я считаю достоверным потому, что слышал об этом от двоюродного деда моего, престарелого священника села Станков Михаила Федорова, воспитанного вместе с родным моим дедом, у деда их, а моего прапрадеда, домнинского священника Матвея Стефанова, урожденца домнинского и умершего около 1760-го года, а сей был внук домнинского священника Фотия Евсевиева -самовидца упомянутого события. Сей в дарственной грамоте от великой старицы Марфы Иоанновны в 1631-м году записан дьячком при отце своём священнике Евсевии». В другом месте он вновь повторяет: «Домнинские старые крестьяне тоже говорили, что Сусанин был старостою». После А.Д. Домнинского некоторые авторы стали именовать Сусанина приказчиком Марфы Ивановны, и, видимо, это соответствует действительности. Как известно, в боярских вотчинах XVI-XVII веков было два основных: должностных лица: староста и приказчик. Староста являлся выборным лицом местной общины («мира»), приказчик же (или «посельский») назначался владельцем вотчины. Н.П. Павлов-Сильванский писал: «Управление и хозяйство господского имения обыкновенно были в руках уполномоченного господином приказчика/ посельского/… Посельский заведовал собственным хозяйством господина на боярской земле, в отношении же участков, занятых крестьянами как самостоятельными хозяевами, он был только сборщиком оброков и податей, а также судьёй и управителем. Вознаграждением ему служило пользование пожалованным участком земли в особенности особые пошлины, которые он собирал с крестьян в свою пользу». Историк продолжает: «Господский приказчик (…посельский) не был полновластным управителем; его власть была ограничена выборным старостой и мирскою сходкою общины».
Судя по всему, Сусанин был не выборным старостой, а именно при казчиком (посельским), управляющим домнинской вотчиной и живущим в Домнине при боярском дворе. Этому выводу отнюдь не противоречит то, что А.Д. Домнинский называет Сусанина «вотчинным старостой». Во-первых, ещё в старину термин «староста» имел и значение «управитель». Во- вторых, ко временам А.Д. Домнинского этот термин несколько изменил своё значение, которое он имел в XVII веке» и из обозначения выборного лица,. выполнявшего ряд важных мирских функций, стал — по крайней мере, в дворянских поместьях — также синонимом слов «приказчик», «управитель», «бурмистр». О семье Сусанина нам также известно крайне мало. Поскольку ни в документах, ни в преданиях не упоминается о его жене, то, скорее всего, к 1612-1613 гг. она уже умерла. У Сусанина была дочь Антонида, бывшая замужем за местным крестьянином Богданом Собининым. О её замужестве нам известно только на 1619 год, но, судя по тому, что Собинин умер к 1631 году, а его сыновья Даниил и Константин числились на этот год хозяевами двора, можно уверенно предполагать, что Антонида к 1612-1613 уже была замужем и что, скорее всего, к этому времени уже появились на свет внуки Сусанина, дети Богдана и Антониды — Даниил и Константин по крайней мере, Даниил — явно бывший старшим). О Богдане Собнине нам известно ещё меньше, чем о его знамени-том тесте. Мы знаем, что Собинин был местным крестьянином; прозвание его, скорее всего, происходит от старинного имени «Собина», как, видимо звали его отца. Как говорилось выше, на 1612-1613 гг. он вероятно, уже был женат на дочери Сусанина. В литературе обычно пишется, что Собнин был сирота или приёмыш Сусанина, стараясь тем самым объяснить тот факт, что, судя по всему, не Антонида пошла к нему в семью, а он пошёл на двор, принадлежавший, видимо, его тестю. Согласно преданиям, родом Сусанин был из находившейся неподалеку от Домнина деревни Деревеньки, но сам жил в Домнине, а в Дере-веньках жили Богдан и Антонида.
Деревня Деревеньки издавна относилась к церковному приходу погоста Спас-Хрипели — он находился над речкой Шачей, тремя верстами ниже Домнина. Впервые в известных нам источниках погост упоминается в грамоте Марфы Ивановны от 1631 года, где сказано: «… сельцо Храпели, а в нём храм во имя Боголепное Преображение Господа нашего Иисуса Христа, да другой храм тёплой с трапезою во имя Архистратига Михаила…'» однако, безусловно, что это селение возникло задолго до начала XVII века (в одном документе 1629-1630 гг. про церковь Михаила-Архангела говорится, что она «ветха»).
По-видимому, именно погост в Спас-Хрипелях был главным религиозным центром для крестьян домнинской вотчины (Воскресенская церковь в Домнине, как мы помним, явно была усадебной), в том числе, конечно, и для Ивана Сусанина. Вероятнее всего, что именно здесь он был крещён, здесь венчался и крестил дочь Антониду; на приходском кладбище у стен Преображенского и Михайло-Архангельского храмов, конечно, похоронили его мать (которую, видимо, звали Сусанной) и неизвестную нам жену, мог быть похоронен тут и его отец. Здесь же, в погосте Спас-Хрипели над Шачей, судя по всему, был первоначально предан земле (об этом ниже и сам Иван Сусанин.

 

Из книги Н. Зонтикова ИВАН СУСАНИН

 

Праздник, которого могло не быть

Имя и дела Михаила Яковлевича Диева костромичами были незаслуженно забыты. Родившийся 2 ноября (н. ст.) 1794 года на нерехтской земле, он всю жизнь прослужил здесь священником и только за год до смерти переселился в купленное им в последние годы жизни имение Жары Костромского уезда (ныне Судиславского района), где и умер, и был похоронен на кладбище Воскресенской церкви с. Ильинского. Его вклад в отечественную науку — историю, этнографию, фольклористику — трудно переоценить. Некоторые труды его были изданы (М. Я. Диев. Историческое описание Костромского Ипатьевского монастыря. М., 1858; М. Я. Диев. Город Нерехта. Кострома, 1918 и др.), отдельные статьи печатались при жизни М. Я. Диева в журналах, но большая часть его рукописного наследия в хранилищах Ленинграда, Москвы, Костромы еще ждет своего исследователя и издателя.

По инициативе областного отделения ВФК была разработана Диевская программа, которая включала следующие основные моменты: определение места захоронения Михаила Яковлевича и благоустройство его могилы, установка мемориальных досок на домах в Нерехте, связанных с его жизнью и деятельностью, Диевские чтения, подготовка к изданию его трудов.

…Ранним утром 21 октября прошлого года большая группа костромичей — родных М. Я. Диева, краеведов, костромской общественности, гостей из Иванова, Плеса, Москвы, Ленинграда выехала в с. Ильинское к месту захоронения Михаила Яковлевича. Сюда же приехали делегации из Нерехты и Судиславля, ученики ближайшей Михайловской восьмилетней школы. Праздник начался с панихиды на его могиле, которую служили отец Поликарп — священник Успенской церкви с. Тетеринского Нерехтского района (в ней в свое время 19 лет прослужил Михаил Яковлевич), отец Александр Андросов — священник Воскресенского кафедрального собора в г. Костроме, отец Сергей Мальцев — диакон того же собора.

После скромных поминок — переезд в Нерехту. Там состоялось посещение Успенской церкви в Тетеринском и бывшего Троице-Сыпанова монастыря, в котором Михаил Яковлевич служил тоже довольно длительное время. В самой Нерехте на доме, построенном М. Я. Диевым, и на здании бывшего Мариинского женского училища, в котором он преподавал, были открыты мемориальные доски.

Заключали праздник чтения, прошедшие о городской Нерехтской библиотеке. Основная часть выступающих— костромичи, но были выступления и гостей — ученых из Ивановского университета, объединения «Союзрестав-рация», ИРЛИ (Пушкинского дома АН СССР). Докладчики говорили о вкладе М. Я. Диеза в историческую науку, этнографию, изучение Костромского края, о состоянии рукописного наследия ученого, собранного в хранилищах Ленинграда, Москвы, Костромы; о жизни священника и ученого, полной трудов и терний.

Сейчас продолжается сбор денег на благоустройство могилы (счет областного отделения ВФК № 701603 в операционном управлении Жилсоцбанка г. Костромы — с пометкой «на благоустройство могилы М. Я. Диева», поступило 800 рублей; готовится проект ограды и памятника. Планируется весной привести место последнего упокоения священника и ученого в достойный его памяти вид.

КОСТРОМСКАЯ СТАРИНА

Капиталистический строй, с его нещадной эксплуатацией трудового народа и поклонением «золотому тельцу», создал укоренившуюся мораль человеконенавистничества, подхалимства, лести и почитания тех, кто богат, знатен и всемогущ, так как только от них и зависело существование остальных. Чиновники преклонялись и льстили своим начальникам, приказчики и ремесленники своим хозяйчикам и работодавцам, мелкие торгаши крупным купцам с тем, чтобы обеспечить себя от них более крупным и долгосрочным кредитом. Рабочие были вынуждены унижаться перед подмастером, мастером и фабрикантом, чтобы не лишиться работы. Неискренность и лесть переплелись с недоверием и озлобленностью с обеих сторон.

Общественный строй лжи, наживы, паразитизма создал и профессии ему подобные, которые современному человеку могут показаться невероятными.а К ним можно отнести лжесвидетелей, провокаторов, шпиков, сводень, ростовщиков, притоносодержателей, проституток, сутенёров, вышибал, ворожей, знахарей, хиромантов, марафетчиков, барышников, приживал и приживалок, шулеров и занимающихся другими позорными делами.

В этой главе мы не будем касаться основной массы жителей города Костромы, которые своим тяжёлым, но честным трудом добывали средства для существования и прокормления семьи, не будем говорить и о тех светлых личностях, которые, не мирясь с существующим строем, вступали в революционную борьбу с царским строем, а поговорим о тех, кто не находил в себе силы бороться против гнёта и произвола «сильных мира сего», опускался на житейское дно и существовал только сегодняшним днём, а также расскажем о некоторых личностях, находивших «оригинальное» применение своим капиталам, зачастую и не ими нажитым.

Прежде всего, коснёмся большой группы людей, которые, поддавшись соблазнам торгового города, в особенности его широко разрекламированных питейно-увеселительных заведений, спившись «с круга», попали в так называемую «золотую роту». Эта «корпорация» имела свою постоянную «резиденцию» на Молочной горе, где к её услугам были многочисленные чайные, портерные, «казёнка», а также столовая-чайная «Колпаки». Тут же, против спасательной станции, существовал ночлежный дом, созданный крупным костромским хлебным торговцем и пароходчиком Ф.И. Черновым. В этом доме каждый, не имеющий ночлега, мог бесплатно переночевать, а утром получить горячий кипяток, фунт хлеба и кусок сахара. В настоящее время этот дом заселён постоянными жильцамиб, но на чугунной доске, смонтированной в стене у входа, сохранилась следующая надпись:

«Сей ночлежный дом построен костромским купцом Фёдором Ивановичем Черновым на свой капитал для нуждающихся в бесплатном ночлеге, без различия всякого сословия, обоего полу и передан на вечные времена в костромское городское общество.

Открыт 1890 года».

Правда, золоторотцы пользовались ночлежным домом только по зимам, а в тёплое время года предпочитали свободу волжского берега и штабеля дров и брёвен. Во всех волжских городах таких людей называли «босяками», у нас же, в Костроме, их звали «зимогорами». Трудно сказать, каково происхождение этого слова. Можно предполагать, что оно происходит от зимы и Молочной горы как постоянного местопребывания там этой категории людей, а может быть, составлено из сочетания слов «зима» и «горевать». В зимогоры в основном попадали оторвавшиеся от деревень неудачливые отходники, завлечённые круговоротом большого торгового города и ставшие рабами «зелёного змия». Они были различного возраста, но старше 45 лет редко кто из них был. Для доказательства честности костромских зимогоров можно в качестве примера привести такой случай.

Как-то (вскоре после японской войны), проснувшись ранним весенним утром, уважаемый в городе учитель Виктор Никанорович Лаговский увидел стоящих около своей кровати трёх здоровенных оборванцев. Сильно испугавшись, он крикнул: «Что вы тут делаете?» Один из них спокойно ответил: «Не пугайтесь. Мы ждём, когда Вы проснётесь. Входя в квартиру, мы не знали, что в ней никого нет. Мы хотели просить работы. Увидя Вас, мы не посмели выйти до Вашего пробуждения, боясь, что Вы могли бы подумать, что мы что-нибудь у Вас взяли. Соблаговолите нас обыскать и не откажите в двугривенном». Успокоившись, Виктор Никанорович побеседовал с ними ещё несколько минут и, посоветовав им в будущем быть такими же честными, на прощанье подарил целый рубль. Позже выяснилось, что его супруга и прислуга, уйдя на базар, забыли запереть квартиру.

Зимогор почти не нищенствовал и редко замечался в кражах. По летам он работал грузчиком на пристанях или на вокзале, переносил различные тяжести гражданам с базара и из магазинов, выполнял различные поручения торговцев. Зимой же занимался колкой дров, расчисткой снега и, вообще, не отказывался ни от какой работы, лишь бы заработать на кусок хлеба и, главное, на «косушку». Работать же постоянно на одном месте он не мог, так как при любом заработке обязательно напивался, а к вечеру всегда был пьян до бессознания. В отличие от коренного рабочего, зимогора всегда можно было узнать по опойному, небритому лицу, фартуку из грубой мешковины, зимой по лаптям, а летом по грязным, босым ногам. Его имущество всё было с ним. Лишнее немедленно пропивалось. Иногда пропивалась и самая необходимая одежда, без которой нельзя было выйти к людям. В этом случае он кругом обвязывался своим фартуком и шёл спать на берег в штабеля брёвен, а друзья в это время принимали меры к приобретению для него каких-нибудь штанов.

Зимогры часто пили в складчину, или — как они говорили — «паяли». Небольшими партиями прямо на земле играли в карты или просто в «орлянку». Случались между ними ссоры и драки, но до убийств дело почти никогда не доходило. Полиция относилась к зимогорам весьма снисходительно и даже иногда прибегала к их помощи, когда нужна была физическая сила.

Иногда можно было видеть спящего на земле зимогора, у головы которого была дощечка с корявой надписью мелом или углем: «Без дела не будить!» или «На любую работу за пять копеек!» В золотую роту попадали люди и привилегированных классов. Таких людей увлекал туда всё тот же зелёный змий. Это были спившиеся чиновники, попы-расстриги, разорившиеся купцы, церковные певчие, неудачники-студенты и прочие.

Такие люди обычно старались держаться особняком от коренных зимогоров, подчёркивая этим своё некоторое превосходство, и только поневоле встречались с ними в полицейском участке или ночлежном доме. Такого сорта люди не любили физический труд, а, прожив остатки своего скарба, бродили по различным учреждениям — управам, судам, почтовым конторам, выискивая неграмотных клиентов, которым писали прошения, снимали копии, заполняли почтовые переводы, за что получали пятачки и гривенники, занимались и попрошайничеством, афишируя при этом свои прежние, порой придуманные, заслуги и достоинства. «Господа! Подайте бывшему студенту на хлеб!», «Окажите посильную помощь бывшему политическому ссыльному!», «Поддержите пострадавшего за справедливость поборника истины и честности!»

Такими приёмами эти «типы» вызывали чувство жалости к себе. Для большего эффекта иногда надевали потрёпанные чиновничьи или студенческие фуражки и даже куртки. Потеряв понятие о человеческом достоинстве и самолюбие, за стопку водки они всегда готовы были «ублажать» самодурство разгулявшихся купчиков, выполняя унизительные шутовские приёмы вроде представлений «утопленника» — бросались во всей одежде в воду, разыгрывая сцену «утопления», а также многое другое.

В качестве живого примера пропившегося интеллигента можно указать на бывшего мирового судью Ивана Александровича Кр…го. Вначале он изредка запивал месяца по два в году и, пропив всё, что приобретал в течение трезвых месяцев, снова возвращался к работе. Запои стали учащаться, и с первых дней он уходил из дома в ночлежку, получал «сменку» одежды и продолжал пить целыми месяцами. Он был совершенно одинок и не имел близких, которые могли бы вывести его из этого тяжёлого состояния и поддержать морально. В конце концов лишился работы, опустился безвозвратно и умер, как говорят, «под забором» в возрасте около 60 лет. Таких несчастных в те времена было много и все они имели одинаковый исход своей неудачной жизни.

О том, как прекратила своё существование эта позорная группа люмпен-пролетариев, будет сказано во второй части настоящего очерка.

Даже среди этих людей, дошедших до грани падения, находились такие, которые у остальных были посмешищем и объектами для насмешек и издёвок. К таким можно отнести «Тузьку». Это был мужчина средних лет, высокого роста, несколько сутуловатый, с лохматой нечесаной бородой. Он был или пьян, или с большого похмелья и постоянно голодный. Обладая нечеловеческим аппетитом и полным отсутствием брезгливости, он ел всё, что попадало ему на глаза, выбирал съедобное из помойных ям и мусорных ящиков, собирал объедки со столов в чайных и трактирах, складывая всё вместе в грязное ведро. При еде часто вместо ложки пользовался найденной в мусоре щепкой. Он не имел своего угла и ночевал в мусорных ящиках или под кустами, редко в ночлежном доме. Настоящее его имя было Кузьма, а собачью кличку дали ему зимогоры, для того, чтобы подчеркнуть этим его полное ничтожество. Тузька не отказывался ни от какой работы. На самую трудную и грязную работу рекомендовали только его. Тузька пытался скупать кости и тряпки, но на это мероприятие у него почти никогда не хватало «оборотного капитала». Поручали ему расклейку афиш увеселительных заведений, но он съедал клейстер, и его прогоняли. Однажды в общественную уборную какой-то купец уронил золотые часы с цепочкой. Никакими способами не могли их вытащить. Тогда решили позвать Тузьку. Купец обещал за эту работу три рубля. Тузька, не раздумывая, разделся и погрузился в яму, где содержимое было ему по грудь. Босыми ногами он нащупал часы, но поднять их с помощью ног никак не мог. Тогда, заткнув паклей нос и уши, он опустился в жидкость с головой и часы достал. Получив заработанные таким путём деньги, он убежал на Волгу, долго полоскался в холодной воде, а потом кутил несколько дней в одиночку, так как из брезгливости разделить с ним компанию не хотел ни один зимогор. Ещё хуже влачили своё существование одинокие люди, лишённые природой ума.

Умственно отсталым очень трудно было приспособиться к самостоятельной жизни, а на общественное призрение в богадельни они попадали очень редко. Примером таких людей может быть паренёк, по имени Вася, а по кличке «Кук». Имея достаточную физическую силу и почти полное отсутствие ума, он, кроме того, был косноязычен, двигался качающейся походкой и не был вовсе приспособлен к самостоятельной жизни. Этим воспользовался зажиточный человек А…кий, который, взяв его на своё попечение, нещадно эксплуатировал на самой тяжёлой физической работе, предоставив ему для сна и отдыха сараюшку вместе с дворовой собакой. За каждую оплошность хозяин наказывал Васю поркой и зуботычинами. Ребята окрестных дворов смеялись над Куком и всеми способами издевались над ним.

Однажды с Васей приключился печально кончившийся для него случай. Как-то летом хозяева всей семьёй куда-то уехали, оставив на попечение Васи запертый дом и пять штук овец, которых приказали ему кормить, а главное, чаще поить. Вода была оставлена в большом чане, покрытом брезентом. Вася усердно старался поить, ежечасно подтаскивал их к чану. Овцы, конечно, так часто пить не могли, он же расстраивался и даже плакал. Ребята в шутку посоветовали ему отрубить овцам головы и положить их в чан с водой — тогда, мол, они будут пить всё время. Кук так и сделал. Приехавший хозяин жестоко избил Васю и прогнал со двора. Что с ним стало впоследствии — неизвестно.

Много лет по улицам города ходила маленькая старушка, весьма странно одетая. Её звали «Матрёша-дурочка». Зимой и летом она носила старую соломенную шляпу с цветами и яркими лентами. В городе говорили, что в молодости она влюбилась в красивого дьякона, и, когда он уехал их Костромы, психически заболела, и всю жизнь ждала его возвращения. Жила она у дальних родственников в рабочем районе, а пропитание добывала сбором милостыни. В городе её знали все и часто вызывали на разговор о её «любимом». Тогда Матрёша мгновенно оживлялась и с молодым задором шепотом сообщала, что дьякон овдовел, скоро приедет в Кострому и они обязательно поженятся. Умерла она в глубокой старости, так и не дождавшись объекта своей любви. Матрёшу в Костроме любили и ребятам запрещали её дразнить. Малыши её очень боялись, принимая за бабу-ягу.

Немало было в старой Костроме странных личностей, но о всех написать невозможно. Много было вопиющей бедноты, добывающей себе пропитание сбором милостыни, но были и такие нищие, которые эту профессию рассматривали как выгодный и лёгкий источник дохода. Так, у одной нищей старухи, обитавшей в грязной конуре, после её смерти в 1910 году было найдено более 1500 рублей наличными деньгами и на несколько сот рублей процентного выигрышного займа, а по тому времени это был довольно приличный капитал для безбедного существования.

А теперь поговорим о тех, кому деньги не давали покоя и которые не находили правильного их применения. Одна молодая вдова, которой покойный муж оставил большой каменный дом на Муравьёвке и довольно приличный капитал в Госбанке, вдруг вообразила, что она серьёзно заболела, не может встать с постели, так как при этой попытке у ней немедленно выпадут все внутренности. Окружённая толпой домашней прислуги, заинтересованных продолжительностью болезни высокооплачиваемых врачей, она вылежала в постели девять лет, и только Октябрьская революция, освободив «больную» от движимой и недвижимой собственности, быстро излечила болезнь. Лишившись ухода, эта гражданка встала с постели и потом ещё много лет работала в советских учреждениях, полностью забыв о своём «недуге». А некая гражданка Т…ва, будучи одинокой старой девой, находила себе утешение в воспитании кошек, причём только женского пола, которых в количестве до 20 штук, при отличном кормлении, держала в двух специальных комнатах с соответствующей обстановкой. К ним были прикреплены две горничных, но кошки по прихоти барыни были лишены общения с котами. В таком же положении она семнадцать лет держала в хлеве тёлку, которая никогда не телилась и не доила. От своей многочисленной домашней прислуги хозяйка также требовала соблюдения безупречной нравственности.

Такая невинная во всех отношениях забава требовала больших, бесполезных затрат, но ведь нетрудовые деньги цены не имеют. Бывали случаи, когда за несколько часов азартной карточной игры люди лишались десятков и даже сотен тысяч рублей. Известен случай, когда каменный двухэтажный дом на Русиной улице (Советская 55) его владельцем вместе с тройкой лошадей был проигран в карты за одну ночь.

Особенно не давали покоя деньги известному в начале этого века богачу, кутиле и выдумщику, купцу и пароходчику У…ву. Живя в основном в Нижнем Новгороде, он, имея предприятия в Костроме, часто приезжал сюда, проводя время в бесшабашных кутежах. Его приезда с нетерпением ожидали многочисленные собутыльники, а главное, владельцы гостиниц и буфетчики, так как его приезд всегда сулил огромные доходы.

Зная буйный нрав, к его приезду из зал и кабинетов гостиниц и ресторанов убиралась вся ценная обстановка и зеркала, которые заменялись похожими, но дешёвыми. Буфетчики в пустые бутылки из-под шампанского наливали лимонад, а в винные подкрашенную воду. Опьяневший У…ов обязательно бил зеркала и оконные стёкла бутылками, хватая их с буфетной стойки, куда буфетчики предварительно и ставили фальшивые. Он любил обливать шампанским своих друзей и «случайных подруг», но для этого, конечно, подавались настоящие вина. После кутежа У…ов щедро оплачивал предъявленные счета, в которых лимонад фигурировал как лучшее шампанское, а дешёвые зеркала как обрезные «бемские».

Однажды летом У…ов, подобрав десятка два зимогоров и одевшись в шубу, валенки и тёплую шапку, сел в сани и заставил зимогоров, под пение «Дубинушки» и похабных частушек, возить себя вдоль Русиной улицы и по площади. Блюстители порядка, боясь гнева, препятствий его развлечению не чинили, зная, что и им перепадёт немалый куш.

А купцу С…ву не давал покоя Богоявленский женский монастырь. Всем было известно, что некоторые молодые монахини, в особенности послушницы, ходящие по городу и окрестным селениям с кружечным сбором на «благолепие храма Божьего», отличались неравнодушием к мужчинам. С…ов, закупив у крестьянина деревни Тепры Шунгенской волости целый воз плетёных люлек для укачивания детей, направил их в монастырь с запиской на имя игуменьи. Этот случай вызвал большие толки в городе, и игуменья вынуждена была расстаться с монастырём. Бывая за церковной службой в монастыре, С…ов постоянно отпускал плоские шутки в адрес молодых монахинь, а однажды, когда его пытались вывести из церкви за нарушение порядка, он взял под руки подошедших к нему двух монахинь и с пеним: «Вот мчится тройка почтовая…» — начал бегать по церкви, произведя полное смятение среди монахинь и молящихся.

«Нашему ндраву не препятствуй!» — был девиз купечества того времени, и костромские купцы в этом не отставали от прочих. Не случайно М. Горький взял прототипом для романа «Фома Гордеев» костромского купца Чернова. Был и такой случай: один загулявший купчик, будучи в «Большой московской гостинице» и зная, что в это время года охота на дичь запрещена, потребовал на закуску свежей дичи; метрдотель растерялся и побежал к старшему повару, по прозвищу «Головушка». Тот, не растерявшись, нашёл ружьё-дробовину, набил в саду ворон и галок и вкусно приготовил их под каким-то замысловатым соусом. Купец был в восторге, щедро дал повару «на водку», а когда того спросили, что это была за дичь, тот ответил: «Тетеревиный выводок из Ушаковского бора» — намекая этим на городские свалки, бывшие в то время на Ушаковских ямах в конце Жоховской улицы (ул. Войкова).

Вот такие контрасты существовали в то исторически недалёкое время. Один не доедал сухой хлебной корки, другие не находили применения своим огромным капиталам. Последних было немного, но они в своих цепких руках держали тысячи тружеников, которые своим потом, кровью, здоровьем и даже жизнью создавали блага для этой кучки эксплуататоров и тунеядцев.

О чём ещё не написано

Для того, чтобы дать полное представление о Костроме недалёкого прошлого, можно было бы написать целые тома ,но это не входит в нашу задачу. В этой главе мы поговорим о городском театре, о визитёрах, о «широкой масленице», о пожарных и коснёмся пригорода Костромы — Татарской слободы, а так же костромских кладбищ, как места «вечного упокоения» многих поколений костромичей.

Костромской театр

Городской театр того времени был в том же помещении, что и в настоящее время, но внутреннее содержание постановки всего театрального дела резко отличалось от современного. Помещение театра городским самоуправлением сдавалось по контракту антрепренерам, которые самостоятельно подбирали себе в труппу актёров. Незавидна была жизнь актёра того времени. Здесь, как ни в какой другой профессии, резко выражалось неравенство положения. Во-первых: благополучие каждого актёра всецело зависело от антрепренера и его доходов от театральных представлений, во-вторых: от амплуа артиста, которое он менял очень редко и в основном с изменением возраста. «Героини» и «первые любовники» были театральной аристократией и получали наивысший гонорар, и в их пользу чаще устраивались бенефисы, чистый доход от которых шёл им же; «инженю», «комические старухи», «благородные отцы», «простаки», «комики» составляли ядро труппы, а актёры на выходных ролях были настоящими пролетариями в каждой труппе и влачили самое жалкое существование.

Часто бывали задержки выплаты заработанных артистами денег из-за отсутствия сборов. По этой причине иногда труппа распадалась до окончания театрального сезона, антрепренер скрывался, не рассчитавшись с актёрами, и они, из-за отсутствия ангажемента, обрекались на настоящую голодовку. Заключение договоров между антрепренерами и актёрами обычно происходило в Великом посте, когда театры не работали в течение сорока дней и актёры находились в вынужденном, неоплачиваемом отпуске. Жизнь актёров царской России хорошо описана в литературе, и Кострома не представляла в этом исключения. Каждый репертуар отличался количеством пьес, актёры не успевали выучить роли и играли чаще всего под суфлёра. Их диалоги изобиловали «отсебятиной», то есть словами и фразами от себя, а не по тексту пьесы.

Публика также делилась по классовым и имущественным признакам, приобретая билеты, согласно со своими средствами. Первые ряды партера и ложи бенуара занимала городская аристократия и крупная буржуазия, бельэтаж — среднее чиновничество и купцы, третий ярус — зажиточные мещане, чиновники и прочие, более или менее состоятельные, слои населения. Ложи закупали обычно семьями, и родители брали с собой детей. Ученические ложи находились внизу, против сцены. Галерея была на самом верху и совершенно изолировалась от «чистой» публики. Вход и выход туда и оттуда были только через двор.

Внутри театр освещался свечами, которые не гасили даже во время представления. Снаружи подъезд освещался двумя керосинокалильными фонарями. Перед подъездом был сделан навес под железной крышей на чугунных столбах. В ненастную погоду кучера и извозчики слезали с козел и под этим навесом спасались от непогоды.

Посещение театра являлось как бы смотром лицевой стороны костромских обывателей. В театр дамы одевали самые модные, дорогие туалеты, золотые украшения и драгоценные камни, а мужчины лучшие сюртуки, вицмундиры — при всех орденах и медалях. Многие зрители подъезжали к театру в собственных экипажах или на наёмных извозчиках. Дамы, сидящие в ложах, на металлические сетки барьера клали бинокли и лорнеты, а кавалеры считали своей обязанностью купить для них красивую бонбоньерку с шоколадом и положить её рядом с биноклем. Это считалось «хорошим тоном».

Во время антрактов гуляли только в фойе, рассматривая проходящих мимо, критикуя туалеты, завидуя красоте, молодости, а главное, богатству. Мужчины находили время покурить и воспользоваться услугами буфета.

Сидящие в ложах верхнюю одежду оставляли на вешалках около лож, и она охранялась капельдинерами — мужчинами в чёрных поношенных сюртуках и белых перчатках. Надеясь на «чаевые», они усердно ухаживали за гостями, подавая шубы мужчинам, которые, в свою очередь, ухаживали за дамами.

Надо сказать, что электрическое освещение в театре было оборудовано раньше, чем где-либо в городе Костроме, но оно было от маленького дизель-мотора и обслуживало только театр.

Визитеры

Существовала довольно неприятная, а для некоторых молодых людей обременяющая кошелёк, обязанность  — это поздравления начальства и знакомых с праздниками Рождества, Нового года и Пасхи. У буржуазии, купцов, чиновников и некоторых состоятельных мещан был обычай в большие праздники с утра накрывать праздничный стол с холодными закусками и винами и за ними принимать визитёров, то есть знакомых, которые являлись с поздравлениями. Визитёров принимала хозяйка дома, так как глава семьи с утра сам уезжал с визитами. Визитёр, поздравив хозяйку и справившись о здоровье семьи, выпивал одну-две рюмки вина, слегка закусывал, и, поговорив о пустяках, желал всякого благополучия, и, простившись, отправлялся в следующий семейный дом.

Хорошо было тем, кто имел собственный выезд, а то приходилось нанимать извозчика на целый день и оплачивать его по-праздничному, так как ходить с визитом пешком считалось не принятым. У кого для визитов не было соответствующего костюма, то таковой брали в специальном прокатном ателье, а это был ещё лишний расход. Визитёры, которые не остерегались от предлагаемых любезной хозяйкой лишних рюмок коньяка или английской горькой, к концу дня доходили до невменяемого состояния и в весьма непривлекательном виде доставлялись домой, а с утра им снова приходилось продолжать свои визиты.

Некоторые высокопоставленные лица, как: губернатор, предводитель дворянства, управляющие и директора губернских учреждений, фабриканты — визитёров принимали за столом строго по списку, оставленному швейцару, лакею или горничной, а не попавшие в список должны были оказывать честь хозяину тем, что расписывались в особой книге в прихожей и оставляли свою визитную карточку. Особо уважаемых визитёров, близко знакомых или намечаемых в будущие зятья своим дочерям, хозяйки во время визита приглашали на определённое число на праздничный семейный ужин или молодёжный бал.

Кроме описанных визитёров, были и другие, но только с чёрного хода — это дворники, ночные сторожа, городовые, технические служащие учреждений и учебных заведений, фонарщики, водовозы и, наконец, постоянные нищие. Они от хозяйки или через домашнюю прислугу получали деньги от 10 копеек до рубля — зависимо от приносимой ими пользы, а также и от положения. Так, городовой получал более крупное вознаграждение. Но, по морали капиталистического общества, ничего зазорного в получении таких «чаевых» не было. Среди рабочего класса и мелких ремесленников обычай визитов не практиковался.

Широкая масленица

Одним из самых весёлых праздников после Святок была масленица, которую отмечали все — от малых детей до стариков, от богатых до бедных. Конечно, каждый отмечал её по своему достатку. Этот языческий праздник крепко укоренился в народе как праздник преддверия весны и проводов зимы. Он всегда был приурочен к последней неделе перед Великим постом. Поскольку Пасха праздновалась не в одно число, то и время проведения масленицы, соответственно передвигалось, но все же, как бы ни была ранней масленица, а дыхание идущей весны уже чувствовалось, дни заметно прибывали, а морозы смягчались, полной же распутицы в это время ещё не было.

Настоящий праздник начинался со среды масленичной недели. К этому дню на плацу, где всегда проводились ярмарки, а также на льняной площадке устраивались увеселительные предприятия: карусели, качели, балаганы, зверинец и популярный театр с «Петрушкой». Иногда приезжал цирк.

Среда была праздником для крестьян окрестных деревень. Был обычай в этот день приезжать в город Кострому «молодым» — поженившимся в этом году после Святок, с ними обязательно приезжали и родители. Город был полон крестьян. В этот день неизменные лапти сменялись на валеные сапоги, а «молодой», как правило, всегда надевал чёрные чёсанки, с подвёрнутыми голенищами и обязательно в новых глубоких калошах. Более состоятельные родители одевали молодого в лисью шубу и каракулевую шапку, иногда взятые «в прокат» у деревенского богатея. Кто был победнее, надевал ватное пальто, но отворот и одна пола обязательно подбивались лисьим мехом. «Молодая» всегда была в бархатной или плюшевой шубе, в новых валенках и в шёлковой или шерстяной светлой шали. Некоторые первый и единственный раз в жизни в этот день надевали шляпы, которые часто не соответствовали сезону и не гармонировали с лицом и остальным костюмом, что вызывало искренний смех у горожан.

Молодые всегда катались вдвоём на двухместных, лёгких саночках. Лошадь была украшена праздничной, с блестящими безделушками сбруей, а в гриву и хвост вплетались разноцветные ленты. На шею обязательно надевался ошейник с бубенцами. Молодой правил лошадью, всегда выставив одну ногу за борт саночек, отвернув полу шубы и выставив напоказ чуб, лихо заломив шапку на самый затылок. Молодая же непрестанно лущила семечки.

Родители в это время важно ходили по торговым рядам, по базару и слонялись около балаганов; тут также все обязательно лущили семечки. Это крестьянское гулянье горожане называли «сломами», а правильно было бы называть «слонами», так как молодые и старые крестьяне в этот день бесцельно слонялись в центре города. Досыта накатавшись, молодые, отправив лошадь на постоялый двор, шли гулять по галереям торговых рядов и около балаганов, катались на качелях, а некоторые даже и на каруселях. Костромичи в этот день почти не принимали участия в гулянье, а лишь выходили в центр только полюбопытствовать или найти знакомых. Во второй половине дня крестьяне семьями шли в чайные и трактиры пить чай с баранками. Некоторые заказывали порцию традиционных блинов, которые в эти дни в изобилии выпекались во всех пищевых торговых предприятиях, и даже «раскошеливались на «косушку» водки. Встретившись с друзьями, молодые выпивали и лишнее, куражились, и дело доходило до драк, но это бывало редко. К четырём часам вечера все постепенно разъезжались по домам.

С четверга все учебные заведения прекращали занятия до «чистого понедельника», и учащиеся гуляли по праздничным улицам города.

Извозчики и, в первую очередь, слободские татары готовили своих лучших лошадей, специальную масленичную сбрую, возки, пошевни, кошевки, новые розвальни и выезжали на биржу к торговым рядам.

Самые богатые и красивые тройки были у Маметевых и Женодаровых, а из городских предпринимателей — у Загарова и Кудряшова. Вместительные сани, окрашенные в белый цвет и отделанные ковровой обивкой, сытые, вычищенные лошади, украшенные ошейниками с бубенцами и разноцветными лентами в предварительно завитых, а потом расчёсанных хвостах и гривах, ласкали взор, и у каждого вызывали страстное желание прокатиться, но по цене это было доступно далеко не каждому. Парная упряжка была дешевле, а ещё доступнее одноконная в розвальнях, покрытых ковром. Самыми же доступным для катания транспортом были «ваньки», которые стояли на бирже вверху Молочной горы. За один рубль они катали часа два компанию 3-4 человека.

К полудню количество катающихся всё прибывало и они образовывали круг, который двигался в одном направлении — от Воскресенской площади по Русиной, Смоленской и Павловской улицам, выезжая снова на Воскресенскую площадь. В кругу лошади шли только шагом, а кому такая езда надоедала, те выезжали из круга и ездили по свободным улицам, как им хотелось. Богачи также выезжали на собственных «танцующих» рысаках, но долго в кругу оставаться не любили, предпочитая быструю езду на свободных улицах.

Учащаяся и рабочая молодёжь гуляла сплошной стеной по Русиной улице, в рядах и около зрелищных предприятий. А в это время в ресторанах, гостиницах, трактирах, кухмистерских и чайных пеклись стопки румяных блинов, которые подавали на столы c различной рыбной закуской, икрой, сметаной и топлёным маслом, так как церковным уставом употребление мясной пищи в масленичные дни не разрешалось. Возлияние Бахусу в эти дни было вне всякой нормы.

Не было в Костроме ни одной семьи, где бы в эти дни не пекли блинов, в богатых же семьях блины превращались в настоящее обжорство, вплоть до болезней. Помнится один случай, когда именитый костромской купец Ст…н, отличавшийся высоким ростом, отменным здоровьем и весом свыше десяти пудов, чуть-чуть не погиб от злоупотребления блинами. Он в одном ресторане на спор съел свыше ста блинчиков. Спор выиграл, но с сильными болями в желудке упал на пол. Друзья хотели вызвать врача, но он приказал везти себя домой прямо на конюшню — его кучер Тихон знал средство от такого «заболевания». Кучера и конюхи положили его на солому и пудовой дугой мяли ему живот. Такой «массаж» оказал положительное действие — на другой день С…н был здоров и продолжал справлять «широкую масленицу». Факт маловероятный, но это было.

Много разгула, чудачества и безудержного веселья бывало в эти дни. Кутилы любили выезжать на тройках в сельскую местность — в деревню Поддубное, в трактир «Капернаум» и другие весёлые места, где на лоне сельской природы предавались безудержному разгулу.

В первые годы нашего века ещё практиковались в Костроме и кулачные бои. Они происходили чаще всего на льду реки Костромки между жителями заречья и городской фабричной окраины, но вскоре были запрещены, так как получалось много увечий и даже смертельных случаев.

Катание на лошадях и праздничное веселье на улицах, в зрительных и питейных заведениях заканчивались в воскресенье в четыре часа с первым ударом соборного колокола, извещавшего о начале вечерни. Наряды полицейских разгоняли катающихся, и все приступали к проводам масленицы. Более солидные люди шли домой или в общественные места поедать последние блины, а молодёжь готовилась жечь масленицу.

Для этого заблаговременно запасались смолевые бочки, ящики, дрова и различный древесный лом. Со дворов тащили всё, что попадало в руки. Если хозяева своевременно не убирали годный горючий материал, он попадал в масленичный костёр. Масленицу жгли около Городища по ту сторону Волги, за рекой Костромкой и на Запрудне. С наступлением темноты зажигали огромный костёр, вокруг которого устраивались пляски, пенье специальных масленичных песен, всевозможные игры. На этом и заканчивалось масленичное гулянье. Тяжелое похмелье на другой день, а у многих и пустой кошелёк оставались печальным следствием от весело проведённых масленичных дней. А через год повторялось то же самое.

Пожарные

Если вы назовёте работника пожарного депо пожарником, то он крепко на вас обидится, потому что слова «пожарный» и «пожарник» в своё время приобрели различный смысл. Если пожарный — это борец против огненной стихии, то пожарник — это мнимый (редко — действительный) погорелец-сбирун «на погорелое место».

Ещё при крепостном праве некоторые помещики, в том числе и костромские, из корыстных побуждений отпускали своих крестьян целыми семьями на оброк, который они должны были «зарабатывать» сбором «на погорелое место». Для этого крестьяне слегка обжигали оглобли и колёса, одевались в отрепья и, взяв у помещика справку о своём «несчастии», заколачивали дома и иногда целыми деревнями, вместе с детьми, ехали в отдалённые города и селения для сбора подаяния. Это предприятие давало большой и верный доход и барину, и мнимым погорельцам. Такие «пожарники» занимались этим доходным промыслом вплоть до Октябрьской революции. Вот поэтому пожарные и не любят, чтобы их называли пожарниками.

В начале нашего века в городе Костроме были три пожарных команды, не считая фабричной и маленькой заволжской. Главная пожарная часть находилась, где и сейчас — на Сусанинской площади, вспомогательная, или Воскресенская, на нынешней улице Подлипаева (угол Пастуховской и Воскресенской улиц), добровольная команда была в начале Мясницкой улицы, где в настоящее время находится водонапорная башня. Воскресенская и добровольная части имели старые деревянные каланчи и служебные помещения. Около 1905 года каланча добровольной команды сгорела от удара молнии, причём дежуривший на ней пожарный тоже чуть не сгорел. Ему пришлось выброситься сверху на расставленный брезент. После этого пожарную вышку оборудовали на самом вверху колокольни Покровской церкви, а для конюшни были построены каменные помещения на Марьинской улице.

Пожар в городе считался большим происшествием. Звонкий пожарный колокол своими частыми ударами извещал о пожаре. Звуки колокола были далеко слышны в городе. Тотчас же поднималась тревога. Дежурный расчёт пожарных мгновенно одевал бушлаты, медные каски и специальные пояса. По этому сигналу лошади сами рвались из своих станков. По выработавшемуся условному рефлексу, при открытии стоек, они быстро подбегали к своим упряжкам и сами просовывали головы в хомуты.

С первым ударом колокола верховой-вестовой уже скакал к месту предполагаемого пожара и, обследовав, полным галопом возвращался, чтобы вести за собой весь пожарный обоз. Для выезда всего обоза требовалось не более 2-3 минут. Вернувшийся с разведки вестовой лихо скакал впереди обоза, за ним на полном скаку мчалась четвёрка лошадей с брандмейстером в никелированной каске, трубачом, непрерывно подающим сигналы, топорниками, ствольниками и пожарными других специальностей. На этих огромных красных дрогах находились багры, раздвижная лестница, ломы, топоры, кирки и другой пожарный инвентарь, а также одна ручная пожарная машина с рукавами. Факелы с медными рукоятками и такими же держателями, медные каски, брандспойты и большой колокол — всё блестело на солнце или ночью от зажжённых факелов и создавало какую-то торжественность момента.

За первой упряжкой мчалась тройка с пожарными машинами и дополнительным инвентарём, а за ней одна за другой несколько парных упряжек с большими красными бочками, наполненными водой. Пожарный обоз замыкала упряжка с большой раздвижной лестницей и несколькими рулонами пожарных рукавов.

При том состоянии техники пожарные команды прибывали к месту пожара относительно быстро и отличались чёткостью работы, большой сноровкой и отменной выучкой. В то время пожарные считались на военной службе по вольному найму и находились на казарменном положении. Семейным тут же предоставлялись квартиры. Пожарным была присвоена чёрная форма с синими погонами и с таким же околышем фуражки.

Во время пожаров горожане оказывали большую помощь пожарным. Они качали машины, выносили вещи из горящих домов и организовывали их охрану.

Большое внимание уделялось подбору лошадей по мастям. Так, на главной пожарной части вначале лошади были светло-серой масти (белой), а потом их заменили чисто-вороными, на вспомогательной были гнедки, а на добровольной — рыжие. По масти лошадей было видно, какая пожарная команда прибывает на пожар. Каждый выезд главной пожарной части всегда сопровождала большая, рыжая, мохнатая собака, по кличке «Бобка». Она была общей любимицей всех пожарных работников. Говорили, что на пожарах Бобка не раз выносил из горящих помещений детей и вещи. При звуке пожарного колокола этот бессменный дежурный первым выскакивал в открытые ворота и всегда бежал сбоку головной упряжки. Будучи уже старым, Бобка как-то в момент выезда команды по тревоге подвернулся под пожарные дроги и был задавлен насмерть. Все очень жалели эту умную собаку, и кто-то из её шкуры сделал чучело, которое поставили в дежурном помещении. Оно долгое время находилось там даже в послереволюционные годы.

Долго жил в команде большой, старый, мохнатый, белый козёл, которого все называли «Василий Иванович». Обычно на всех конюшнях держали козлов, с целью оберегать лошадей от маленького зверька — ласки, которая любила щекотать лошадей и путать их гривы и хвосты. Если же на конюшне был козёл, то ласка лошадей не беспокоила. Для этого и держали Василия Ивановича. Даже и у козла на звук пожарного колокола выработался условный рефлекс (на тревогу). Он вскакивал на ноги, громко блеял и всеми своими движениями показывал нервозность. На пожары его, конечно, никогда не брали. Он часто любил гулять на пожарном дворе, а иногда выходил и на Сусанинскую площадь, к Мучным рядам, пугая прохожих своими огромными рогами с подвязанной спереди их медной доской. Кстати сказать, пожарные приучили его к курению табака и часто оставляли ему недокуренные цигарки или папиросы. Он делал несколько затяжек дымом, а потом с большим аппетитом разжёвывал и съедал остатки цигарки.

Сравнивать по скорости прибытия на место пожара конную тягу с автомобильным транспортом, конечно, нельзя. Но парадность выезда конного обоза была много выше. При том уровне пожарной техники пожарные работали неплохо, и среди них было много энтузиастов своего дела, в особенности в добровольном пожарном обществе.

Многое для усовершенствования пожарного дела в городе Костроме сделал страстный любитель своего дела — брандмайор Н. Головцов, который в течение 15 лет своей работы поставил на большую высоту пожарное дело, укрепил дисциплину среди работников, умело подбирал конский состав и весь необходимый инвентарь. После Октябрьской революции он был переведён с повышением в Московский отдел пожарной охраны.

Татарская слобода

Описывая старую Кострому, надо, хотя бы коротко, сказать о старейшем её пригороде — Татарской слободе, которая едва ли намного моложе самого города. По некоторым преданиям, небольшая кучка татар осела в этом месте ещё во времена татарского ига. Одни сказания говорят, что татары поселились здесь во время распада Золотой Орды, по другим преданиям, тут были поселены пленные. Точных данных по этому вопросу в летописях нет.

Слободу отделяла — и в настоящее время отделяет — Чёрная речка, которая в начале века являлась юго-восточной границей города, оканчивающегося Ямской слободой (конец улицы Кооперациив). К началу нашего столетия население слободы составляли исключительно татары, причём, их было всего не более 7-8 фамилий. Это были Женодаровы, Булатовы, Маметевы, Космасовы, Бильгильдеевы, Курочкины, Сиушевы, Кадыбердеевы. Всего же взрослого населения насчитывалось не более 2000 человек.

Посёлок состоял из нескольких узких улиц, застроенных маленькими деревянными домами с двориками, отгороженными от соседей деревянными заборами. Было несколько двухэтажных домов, принадлежавших местным богачам. При каждом домовладении имелись конюшни, коровники и сараи. Улицы были очень грязные даже летом, но в домах постоянно поддерживалась чистота и опрятность. У входа всегда стоял высокий медный кувшин-кумган и таз для омовения. Этого мусульманского обычая все придерживались строго. У многих он дошёл и до нашего времени. Все жители слободы имели коров, овец, коз, у большинства были лошади. Каждый хозяин имел не одну крупную собаку-дворняжку. Чужому человеку было опасно ходить по улицам слободы, в особенности в вечернее время, когда собак спускали с цепей.

Слобожане крепко придерживались обрядов, языка, религии, привычек и занятий своих предков. Даже национальные костюмы старались сохранить в том виде, в каком их носили 100-200 лет тому назад их предки. Мужчины надевали тёмные длинные поддёвки «в талью», покроя поповского подрясника. Головы гладко брили, усы и реденькие бородки оставляли. Даже дома они никогда не снимали тюбетейки, а, выходя на улицу, прямо на неё надевали другой головной убор — шапку или какую-нибудь шляпу. Русских картузов никогда не носили.

Женщины носили такие же поддёвки и сарафаны особого национального покроя. Платки повязывали, сгибая их под прямым углом, а не на угол, как принято у русских. В праздник ураза-байрам, по пятницам и в другие торжественные дни под платок надевали маленькую шапочку, расшитую мишурой и бисером. Пожилая женщина иногда носила чадру, т.е. белую накидку, которая закрывала её с головы до пят. Паранджи не носили. Девушки вплетали в косы серебряные монеты и по праздникам надевали яркие шёлковые национальные костюмы, которые у некоторых переходили из поколения в поколение. Женщины почти не говорили по-русски, мужчины же, работая в городе, говорили по-русски, но с большим акцентом. По обычаю предков, женщина в присутствии постороннего мужчины не имела права сесть за общий стол и даже без вызова хозяина войти в общую комнату.

В то время было принято каждого татарина, при обращении к нему, называть «князь», на что они никогда не обижались. Видимо, это слово закрепилось за ними со времени татарского владычества.

Между слободой и усадьбой «Васильевское» фабрикантов Зотовых, земля принадлежала слободе, и многие из её жителей занимались хлебопашеством. Основная же профессия большинства мужчин была извоз. Они ежедневно выезжали в город на легковую и ломовую биржи. Многие, не имея своих лошадей, работали по найму у своих богатых соседей. Так, у одного из Маметевых было несколько десятков лошадей, и он эксплуатировал десятки своих однослобожан. Другой предприниматель, Космасов Исхан, имел несколько десятков кобылиц, изготовлял кумыс и торговал им в Костроме. У него также было много наёмных рук. Менее состоятельные скупали старую одежду и перепродавали её на толкучке. Их в слободе были единицы.

Были среди жителей слободы и хорошие волгари. Они работали матросами, водоливами, лоцманами и даже капитанами пароходов. Богач Маметев имел собственные баржи и даже буксирные пароходы, на которых работали также его однослобожане.

Почти у всех слобожан имелись свои лодки, которые служили не для праздничных прогулок, а для получения даров Волги. В то время как костромичи, выйдя на Набережную или Муравьёвку, любовались величественной стихией — весенним волжским ледоходом, когда могучая река всё сметала на своём пути, ломая и унося прибрежные стройки и лесоматериалы, вливая свои воды в костромские улицы, иногда вплоть до Нижней Дебри, — у татар наступала самая горячая пора. С риском для жизни, соревнуясь в удальстве, они с лодок вылавливали плывущие дрова, брёвна, разбитые строения и прочее. Редко что-либо ценное проскальзывало мимо слободы. Они никогда не останавливались перед тем, чтобы, с риском для себя, снять и спасти плывущих на льду людей и животных. Бесстрашию этих волгарей мог позавидовать каждый. В эти дни всегда был удачный улов рыбы. Бывали случаи, когда косяки лещей заходили в устье реки Черной такой плотной массой, что их вытаскивали корзинами и даже просто руками.


Мечеть в Татарской слободе. Фото начала ХХ века.

На самом берегу Волги стояла мечеть с невысоким минаретом, с которого каждое утро и вечер слышался протяжный голос муэдзина, призывающего «правоверных» к утреннему или вечернему намазу (молитве). Летом мусульмане молились в своих дворах, стоя на коленях на маленьком коврике и повернувшись лицом к заходящему или восходящему солнцу. Зимой этот обряд совершался дома перед висящими под стеклом изречениями из Корана (священной книги).

Большое историческое прошлое имеет татарское кладбище. Некоторые сосны —прямые потомки той дремучей тайги, которая окружала Кострому в далёкие времена. Быть может, этот маленький островок деревьев когда-то сливался воедино с той дебрей, от которой получила название улица Нижняя Дебря. Многие десятки поколений Татарской слободы обрели здесь вечный покой. Простые каменные памятники-надгробья и маленькие обелиски кое-где ещё сохранили надписи на татарском языке. Очень древних памятников на кладбище не сохранилось, так как за недостатком места старые могилы перекапывались.

Надо сказать, что по мусульманскому закону вход женщинам в мечеть и на кладбище был запрещён. Похороны организовывали мужчины, и покойников хоронили, как правило, в день смерти со строгим соблюдением религиозного ритуала.

Основная масса слободских татар отличалась трезвым поведением, примерным трудолюбием и честностью. Но они не любили приезжающих в слободу даже своих единоверцев, называя их оскорбительным словом «алабак», что в переводе на русский язык означало, кажется, «собака» или «пёс». Браки совершались в основном между однослобожанами. Редко принимали в семьи невесток из Тетюшей или Казани, и на них слобожане смотрели искоса. Браки с русскими считались преступлением. Так предки охраняли чистоту своей веры, обычаев и установившуюся на протяжении веков обрядность.

Татарская слобода в то время жила в полной изоляции от города и, конечно, была глубоко отсталой от культурной жизни. Среди женщин грамотных почти не было. Немногие мужчины получали образование в объёме 1-2-х классной начальной татарской школы или в условиях царской военной казармы. Слободских женщин очень редко можно было видеть в городе. Чёрная речка для них была тем «Рубиконом», который им было трудно перешагнуть.

Октябрьская революция в корне изменила весь облик слободы, и она стала обычным пригородом Костромы. Молодое поколение слобожан только от стариков знает о прежней жизни, о той изоляции, в которой жили старые поколения, а также об эксплуатации друг друга, о положении татарской женщины и о тех религиозных предрассудках, которые намеренно, с фанатизмом, насаждали богачи, муллы и муэдзины.

Костромские кладбища

Кладбищ в Костроме в то время было много, но не все они являлись «общедоступными» для простых смертных. Если своевременно делался крупный денежный вклад, то покойник находил себе «почётное место» за стенами любого монастыря; фабриканты, кроме Чумаковых, имели фамильные склепы на Запрудненском кладбище. Духовенство хоронили в оградах церквей, где они подвизались при жизни. Для всех прочих костромичей были общие кладбища, как Лазаревское в конце Русиной улицы за каменным мостом, Новое — между Павловской и Рождественской улицами, Крестовоздвиженское — в конце Ново-Троицкой улицы, Заволжское в Спасской слободе и за рекой Костромкой в Богословской слободе.

Как очень древнее и переполненное, было закрыто Крестовоздвиженское кладбище — в первые годы после революции, и на его месте в настоящее время стоят фабричная поликлиника и жилые дома. Лазаревское было закрыто в начале тридцатых годов, и территория поступила в распоряжение военного ведомства. Новое кладбище закрыто в 1944 году, а вместо него горкомхозом отведена другая площадь за линией железной дороги. По мере роста города кладбища постепенно отодвигались на окраины, так что следов более ранних захоронений в настоящее время найти трудно — на их месте стоят кварталы домов.

В качестве примера коротко опишем одно из самых старых кладбищ — Лазаревское. Там под густой сенью вековых берёз и лип, когда-то рассаженных правильными аллеями, даже в самую жаркую погоду стояла приятная прохлада, так как солнечный луч с трудом проникал туда через густую крону деревьев. Кругом слышалось чирикание и пение птиц, порхающих с ветки на ветку. От лёгкого дуновения ветерка тихо шелестели листочки. Всё было зелено, и кругом была такая тишина, какая может быть только на старых кладбищах.

В праздничные дни костромичи очень любили бывать на этом старом кладбище. Гуляли там целыми семьями, ходили и те, у которых не было родных могил. Кладбище было богато разнообразными памятниками, надгробными плитами и различной формы крестами. На некоторых из них были пространные надписи, в виде прозы и стихов, выражающие искреннюю скорбь или восхваляющие заслуги и достоинства умерших, их трудолюбие и любовь к семье. Были и такие, которые своей неграмотностью или явной неискренностью вызывали смех, а иногда и возмущение, а никак не уважение к умершему. Иногда в таких «изречениях» настолько чувствовались неискренность и отсутствие уважения к покойнику, что, казалось, это сделано для оправдания не совсем чистой совести оставшейся в живых «половины».

Многие костромичи любили ходить среди могил, читать и даже списывать такие надписи, в особенности на старых, забытых могилах, а их на Лазаревском кладбище было довольно много; встречались могилы даже конца XVIII века. У многих, конечно, в это время появлялось раздумье о том, как эти люди жили в далёкое, старое время, какие горя и радости переживали они при жизни, оставили ли после себя потомство и прочее.

Вот вы идёте по главной аллее кладбища и на её середине, справа, видите небольшую, чёрную с позолотой, металлическую часовню-надгробие и ряд богатых, гранитных и мраморных памятников в одной ограде. Тут были в разное время похоронены потомственные почётные граждане города Костромы Чумаковы, фабриканты-миллионеры, и члены их семьи. Их в этом семейном склепе было похоронено не менее десяти в различном возрасте. Обеспеченная, полная материальных благ жизнь этих людей не избежала конца, порой даже преждевременного.

А вот другая, обширная, деревянная, полусгнившая ограда, где под простыми, деревянными покосившимися крестами лежат одинокие, престарелые женщины из Чижевской богадельни, которая в то время находилась в двухэтажном каменном доме тут же впереди кладбища. Все эти женщины прожили долгую жизнь, и, вероятно, каждая по-разному, а закончили её совершенно одинаково — одинокой старостью, призреваемой казённой благотворительностью.

У самого алтаря кладбищенской церкви лежала вросшая в землю, покрытая зелёным лишайником чугунная плита, на которой было указано, что под ней покоится прах жены священника, умершей в 1807 году, в возрасте 18 лет. «Прощай, прекрасная душой и телом, моя единственная…» — писал убитый горем, скорбящий молодой муж. Да, здесь рано окончилась семейная жизнь для обоих, так как духовному лицу разрешалось вступать в брак только один раз в жизни.

Тут же, недалеко, стоял монументальный гранитный памятник над прахом генерал-аншефа Мещерского, «в Бозе почившего в 1800 году, на 76 году жизни». Вот этому человеку, наверное, жизнь дала немало радости и довольства. Он должен был видеть пышные приёмы и празднества при дворе Екатерины II-й и Павла I-го, а уйдя на покой, безусловно, был бесконтрольным крепостником, эксплуататором сотен, а может быть, и тысяч душ крепостных крестьян.

В самом конце кладбища было отведено место для умерших от холеры, а также для беспризорной бедноты, безродных и арестантов. За оградой кладбища, через канаву, хоронили самоубийц, которых по церковному уставу хоронить на кладбищах не разрешалось.

Вот все эти — богатые и бедные, забытые и безымянные — могилы заставляли глубоко задумываться над многими вопросами человеческого существования. Социальное и имущественное неравенства сопровождали каждого до смерти и даже после неё.

Такими же были и прочие костромские кладбища.

Правильно ли мы датируем Троицкий собор Ипатьевского монастыря?

Л.С. Васильев, Н.А. Зонтиков

На 2002 год в музее-заповеднике намечено отметить 350-летие одного из главных храмов нашего края – Троицкого собора Ипатьевского монастыря. Традиционно считается, что собор, который мы видим ныне, был построен в 1650-1652 годах на месте более старого каменного храма, воздвигнутого боярами Годуновыми почти на век раньше. Однако целый ряд данных позволяет изменить эту точку зрения.

Как известно, первый каменный Троицкий собор в Ипатьевском монастыре был возведен Годуновыми взамен деревянного во 2-й половине 50-х годов XVI века: впервые храм упоминается как уже существующий в 1560 году, почему его обычно условно датируют этим годом. Именно в его стенах 14 марта 1613 года произошло важнейшее историческое событие, подведшее черту под трагической эпохой Смутного времени, – провозглашение царем Михаила Феодоровича Романова. Вскоре после 1613 года (вероятно, уже к концу 10-х годов XVII века) к Троицкому собору с юга был пристроен придельный храм во имя преподобного Михаила Малеина – небесного покровителя основателя династии Романовых. 29 января 1649 года в результате взрыва пороха, хранившегося в подклете, собор очень сильно пострадал: внутрь храма рухнули центральная глава и часть сводов, была полностью разрушена восточная (алтарная) стена. Считается, что в 1650-1652 гг. полуразрушенный храм разобрали, а на его месте возвели новое соборное здание. Однако представляется более верным считать, что в 1650-1652 гг. произошло не строительство нового храма, а восстановление старого, при котором значительная часть прежнего собора была включена в новое здание. Во-первых, в основном сохранились подклеты (подвальная часть) храма – это показали шурфы, заложенные в 1911-1912 гг. во время реставрации собора к юбилею 800-летия династии Романовых. Во-вторых, практически полностью уцелел придельный храм преподобного Михаила Малеина. Как говорится в одном из документов, при взрыве у придельного храма только <верхняго своду немного проломило>. В-третьих, от первоначального каменного храма сохранились обитые медью и расписанные золотом по черному фону двухстворчатые двери северного, южного и западного порталов (эти двери пострадали при взрыве, но, видимо, относительно немного).А главное -сами эти три портала архаичны по стилю и явно относятся ко 2-й половине XVI века. Следовательно, мастера, восстанавливавшие в 1650-1652 гг. Троицкий собор, включили в новое здание подклеты, придельный храм преподобного Михаила Малеина и значительную часть стен первоначального годуновского храма. Думается, что в нынешнем соборе <довзрывной> храм занимает не менее 30-40 процентов всего объема здания (более точную цифру можно получить только при проведении дополнительных археологических раскопок и архитектурных зондажей). Всё это дает нам возможность пересмотреть традиционную датировку Троицкого собора, как построенного в 1650-1652 гг., и позволяет более точно датировать храм XVI-XVII веками, т.е. отнести время его сооружения к 1560-1652 годам.

Но что дает нам практически это уточнение истории строительства существующего здания Троицкого собора? Имеющиеся данные, до сих пор не привлекавшие внимания исследователей, со всей непреложностью убеждают в том, что собор, который мы видим, в своих основных частях есть собор XVI века и его камни – свидетели того знаменательного события 14 марта 1613 года, с которого началась новая глава в истории России. В этом отношении Троицкий собор можно сравнить, например, с храмом Святой Софии в Киеве, в котором после больших перестроек в XVII веке от первоначального здания XI века также осталось, наверно, чуть больше 40 процентов объема нынешнего храма, что не мешает относить его к XI веку. Следовательно, намеченное на 2002 год празднование 350-летия Троицкого собора правильнее отметить как 350-летие его восстановления. А в 2010 году можно будет по праву отметить 450-летие возведения каменного Троицкого собора, что, безусловно, будет иметь большое культурное, патриотическое, общегосударственное и общецерковное значение.

 

Первоисточник: kostromka.ru

В. Леонович «РАБОЧИЙ АНГЕЛ КУПОЛ ПОВЕРНУЛ…»

Владимир Леонович

  Могучая архитектура ночи!
Рабочий ангел купол повернул,
Вращающийся на древесных кронах,
И обозначились между стволами…

А. А. Тарковский

, «Телец, Орион, Большой пес»

 

 

 

— из какой догесиодовой Космогонии вынул Арсений Тарковский эту строчку? По-видимому, оно существовало еще как замысел — это первоначальное знание о миропорядке и его разумной ДВИЖУЩЕЙ СИЛЕ.
Ангелы — замечательное племя: оно питается светом и воздухом, но переносит и тьму, и удушье: ни один ангел “не ищет своего, долготерпит, милосердствует, не превозносится” и поражает или злит своими добродетелями тех, кто завидует, не терпит, ищет своего и чужого, в особенности чужого…
Ни один ангел, как помнится, не диссидентствовал, не рвался на страницы однодневной злобы, не покинул своей страны. К слову ЗАСТОЙ он приставил народное ПОГОНЯЙ — НЕ СТОЙ! и сразу объяснил сложное положение увядающей формации. Каждый переходный возраст только прибавлял ему работы. Увы, редко, но непременно появляется для просветления смутных нас написанная им страница. Для этого берет он медную скрижаль или скрижаль мраморную. Он, правда, знает, что его письмена нам ни к чему, ибо останавливают время и повелевают опомниться и ДУМАТЬ — как раз тогда, когда думать некогда и опомниться хлопотно. И все же он делает свое дело. Время останавливается и затем отходит отливной волною вспять, обнажая такое дно…
Нет, нет! — кричит злоба дня, — только вперед!
Долгим и медленным взором окидывает он нашу спешащую толпу, долгим вздохом овевает нас. Затем вырывает белоснежное перо из плотного до звонкости крыла и продолжает свои записи.

Гудайера — одна из немногих в нашей стране ЗИМНЕЗЕЛЕНЫХ ОРХИДЕЙ… Первые два-четыре года проросток ведет подземный образ жизни… Лишь на пятый год появляются первые зеленые листья, а зацветает растение на седьмой-восьмой год… При сильном затенении ОНО МОЖЕТ ПЕРЕЙТИ К ПОДЗЕМНОМУ ОБРАЗУ жизни… При осветлении вновь оно появляется над землей.

Гудайера — древнее растение. Она пережила ледниковый период. Переживет ли ПЕРИОД ЗАПУСТЕНИЯ?

Дремлик — очень нежное и трогательное существо. Под землю он не умеет спрятаться. Натиск некоторых сильных видов — лабазника вязолистного, щучки дернистой — может полностью вытеснить дремлик с обжитого луга.

Ангел-хранитель писал это, очевидно, в пригородном леске, где поляну примяли колеса чьей-то “тачки” и следы цивилизации, которая постигла дикарей, остались в изобилии. Под ноги никто из них не смотрит и, на что наступает, не знает.
Полевой жасмин. Ночная фиалка. Любка, Любушка — это тоже орхидея наших северных полян.

Тонкий, стройный, прямой стебель… Листья блестящие, словно лакированные… Многоцветковое соцветие, похожее на свечу… Рассмотрите его порхающие белые цветочки — вы увидите настоящую орхидею, о которой грезят садоводы… Шалашик верхних лепестков цветка оберегает от дождя тычинки и пестик… А завершает цветок длинный, изящно изогнутый шпорец; он напоминает миниатюрные ножны для шпаги. Внутри шпорца бесцветный сладкий нектар… Цветы опыляются ночными бабочками…

Когда стройка, или война, или вскрышные работы выворачивают луга и степи, леса, пустыни наизнанку, никто, кроме ангелов, не видит ПОЛНОЙ КАРТИНЫ во всех ее измерениях.
А теперь позволю себе комплимент ботанической троице: Е.В. Шиповой, Г.А. Семеновой, М.А. Беляевой — это они пишут на мраморе и металле свою балладу о жизни и смерти, поисках и утратах.

Осенью в Костроме прошли — надо думать, не впустую — чтения, посвященные Павлу Флоренскому. Уместно здесь напомнить слова, записанные его собеседницей Н.Я. Симонович-Ефимовой: НЕ ЗНАТЬ, КОНЕЧНО, БОЛЬШОЙ ГРЕХ, НО НЕ ЖЕЛАТЬ ЗНАТЬ — УЖЕ ПРЕСТУПЛЕНЬЕ.
Знанье обязывает. Оно и не каждому под силу. Астроном признается: сознание своей малости во Вселенной способно психологически уничтожить человека. Пророк предостерегает: познание рождает скорбь. Поэт оставляет нам немыслимое предписание: знать ВСЕ и все забыть, беря перо или кисть. Но здесь самое уместное речение: ЗНАНИЕ СПАСАЕТ.
…Идет Гражданская война. Раненого белого офицера укрывает и ставит на ноги сибирская крестьянка. Он биолог, он Божьим Промыслом уцелел в годы сталинщины и основал лимнологическую лабораторию на берегу Байкала. Он ЗНАЛ Священное море как никто — все глубины, весь биоценоз, все нерестилища, знал, быть может, тайны Байкала, ему присущие как всякому уникальному явлению. Ведь чем глубже знание, тем ощутимее тайна — его бесконечность! Быть может, он испытывал чувство, приводившее в трепет Андрея Тарковского, представившего МЫСЛЯЩЕЕ МОРЕ в “Солярисе”. (Постороннее заиканье: надо переосмыслить, пора, кое-что в язычестве, традиционно вытесняемом ортодоксами нашей Церкви).
Облеченный знанием как властью, лимнолог Михаил Михайлович Кожов СПАС БАЙКАЛ, когда героические энтузиасты идиотизма вознамерились взорвать Шаманский Камень — край Байкальской чаши — чтоб Ангара поскорее затопила котлован будущего Братского моря. Лес не вывезен, турбины не готовы — но рапорт отдан Хрущеву и плечи подставлены под эполеты, а груди — под ордена… И никто из профанов не ведает, что ждет нас при опускании зеркала байкальского на пять метров. Знает это лучше всех М.М. Кожов. И он говорит огромному собранию энтузиастов:
Вы построите вашу ГЭС. Вы построите, вероятно, ваш коммунизм. Но второго Байкала вам не построить… И тихим, после паузы, голосом он им говорит: Если взорвете Шаман, я пущу себе пулю в лоб. Слово офицера.
Любое собрание, в общем, есть стадо. Кожова знали — и потому… Тут спектр обилен и пестр: кто усовестился, кто испугался, кто опомнился… БАЙКАЛ БЫЛ СПАСЕН. В отличие от Севана, спущенного на десятки метров, “чтобы уменьшить площадь испаренья” и дать “ударную энергию”.
История КОСТРОМСКОГО МОРЯ, к чести Альманаха, занимает его до сих пор — были публикации и ранее — и продолжается в рассказе Л.П Пискунова о судьбе деревни Вежи и других “матер”, ушедших на дно водогноилища.
Рассказ о “травках и цветочках” следует гораздо после, так сказать, рассказа о потопе, но по сути его как бы предваряет: вода покрыла огромную площадь земель возделанных и свободных, и — какие мириады каких растений задохнулись в ней, какие деревья, лишаясь коры и чернея, простирали, утопая, к небу свои ветви! Площадями и цифрами со шлейфами нулей никого уже не удивишь, но, скажем, превращение живого трехсотлетнего дуба (коломенским дубам по 800) в изваяние каменеющего великана все же впечатляет. И рассказ о ночной фиалке, который может быть вдесятеро драматичней и подробней, вполне сопоставим с рассказом о судьбе крестьянской семьи, пережившей беды новейшей истории нашей.
В белых косоворотках, подпоясанных ремешками, в черных костюмах и шляпах, в новых ботинках на повышенном каблуке явились в салон знаменитого фотомастера Куракина крестьяне деревни Вежи: Михаил Григорьевич Тупицын, Нестор Алексеевич Лезин и Петр Федорович Пискунов. Фото 1913 года: лица спокойные и ясные, позы непринужденные. Это хозяева земли, щедро отвечавшей на вложенный в нее труд. (Пойма Костромки и впадающих в нее малых речек славилась культурой хмеля, сенокосными угодьями, богатым медосбором, обилием скота, рыбой речной и озерной…) Это, по словам Некрасова, ВЕЛИЧАВЫЕ СЛАВЯНЕ. (Жаль, что славянки остались дома и не глядят на нас сквозь годы разрухи и унижений). Годы БОРЬБЫ — столь же универсальной и всесторонней, как труд — согнали с лиц их естественное выражение. Человек усиливался придать себе вид сообразно моменту: лицо выражало дисциплинарную покорность. Сия же последняя сквозила в выражениях торжества и побед, в бдительной настороженности, в призывах на бой и на труд… Лицо полового, заметил себе Чичиков, обращалось во все стороны так быстро, что даже нельзя было заметить, какое у него лицо. Лицо, однако, было лакейское…
Забегая вперед, замечу, что СЮЖЕТ АЛЬМАНАХА “КОСТРОМСКАЯ ЗЕМЛЯ”, напрягающий 400 с лишним страниц выпуска, есть сюжет ЗЕМЛИ ПОД ИГОМ, где вероломной неправой силе противостоит осознающая себя и свое достоинство НРАВСТВЕННАЯ ПРАВОТА. Если первая оснащена оружием и сплочена иерархической дисциплиной (покорностью), то вторая разрознена и единична. Но за ней — ценности непреходящие, в то время как за насильниками — лишь злоба дня.
Уже сейчас есть разработки (Ф.Я. Шипунова и других), из которых явствует поспешность и вопиющая нерентабельность низконапорных гидростанций; разработаны наплавные и дериватные агрегаты, их “гирлянды”, делающие ненужными гигантские плотины и “моря”. Но об этом рассуждать мне не здесь. Мое дело — другое.

… И видели цветенье тины, и плакали глаза мои:
— Что Волга? Что — твои плотины, пруды гигантские твои?
И было мне подобье гула на потопленном берегу:
— Как будто, милый, я ВДОХНУЛА, а выдохнуть и не могу.
Не спорю с человеком гордым, трудов его не оскорблю,
но преизбытком полумертвым себя и землю погублю.
В моей теперешней недоле я терпелива без конца…
НО ЗРЕЛИЩЕ МОЕЙ НЕВОЛИ ЛЮДСКИЕ УТОМИТ СЕРДЦА.

Превращенная в лестницу водогнилищ, река перестала себя чистить, донные отложения вполне гармонируют захламленным берегам (спуститесь к Волге чуть ниже впадения в нее Костромки), и действительно страшно обнажать их, когда придется спускать “моря”, а придется… Достоинство Альманаха еще и в том, что ПРИВЫЧНОЕ ЗАПУСТЕНИЕ наше и ОБЫДЕННОЕ НЕРЯШЕСТВО нам явлены в чистом зеркале. Опять Гоголь: это от него несется к нам КРИК УЖАСА И СТЫДА, который испускает вдруг человек, увидев в зеркале свое ОСКОТИНИВШЕЕСЯ ЛИЦО…
Нет, материал Пискунова, рассчитанный на публикацию и потому “ужасов” лишенный, скорее эпичен и овеян лишь печалью вечной разлуки с родными местами. Это была костромская Венеция на сваях — обширный полой с марта по май. Цветущая верба, колокольный звон, прозрачные сумерки, крестные ходы в лодках, “долговязые” баньки, часовенки, церкви, крестьянская смекалка в уникальных таких условиях жизни, эстетика строгости, свойственная зоне риска.

В тихую погоду по воде звон колокола был слышен за 10-12 километров. В весенний разлив звонили в колокола в большие туманы… Местное население различало, чьи колокола звонят. В Мискове, в Куникове, в Сущеве, в Глазове, в Шунге — у каждого колокола была своя мелодия…

Л.П. Пискунов признается, проходя мимо памятников Ленину и Сусанину, что хотел бы видеть памятник вежевскому лапотному мужику. Пусть это не звучит странно, хоть ни лаптей давно нет да не осталось и того мужика, который достоин памятника. Если не памятника, то сердечной признательности нашей достоин сам Пискунов, воскресивший с любовью и тщанием жизнь потопленного края. Иногда его описания образны в силу выстраданности картин и положений многолетней давности. КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ СТАЛА ПОЯВЛЯТЬСЯ, КАК ТЕМНАЯ ГРОЗОВАЯ ТУЧА ИЗ-ЗА ЛЕСА, с 1927-28 гг. С горечью пишет он про обезличку труда, человека, рабочей лошади, сведенной со двора. Про дневную работу на колхоз за трудодни-палочки и про тайную (!), чтобы прокормиться, ночную работу. Про нужду и необходимость ПРИВОРОВЫВАТЬ, про ОБМАН как закон новой жизни… Про оскорбление святых чувств, про все то, что не убирается в здравый смысл, но должно выполняться по приказу. Как изменилось ЛИЦО ХОЗЯИНА ЗЕМЛИ, который перестал быть таковым и стал батраком…
Все это было бы слишком грустно, если бы не описал наш автор и праздников, не припомнил бы частушек и всего родного ему и милого. Припомнил, описал. Его рассказ как бы затянут, он не хочет кончаться, и после многочисленных добавлений, после словаря и местных речений, после карты ныне подводной местности с подводными реками и озерами, после раздела об УДИВИТЕЛЬНЫХ ЛЮДЯХ и традиционного авторского “прошу меня простить”, — публикатор Леонида Петровича, Антонина Васильевна Соловьева, заключает:

Прекрасную память, наблюдательность, интерес к событиям унаследовал Леонид Петрович от отца Петра Федоровича, который тоже вел записи-рассказы о различных случаях собственной жизни; а прожить ему дано было девяносто два с половиной года.

Что ж, будем надеяться и на публикацию рассказов Петра Федоровича и пожелаем его сыну дожить до ста лет!
Давно осмеяна незавидная роль писателя, который пописывает, и читателя, который почитывает. Мой друг поэт Александр Аронов, известный широко благодаря всего двум словам ОСТАНОВИТЬСЯ И ОГЛЯНУТЬСЯ, написал много хорошего, а в молодости удивился:

… но вот печатают стихи —
и ничего не происходит!

В самом деле… Русскому писателю свойственно видеть жизне- так сказать — преобразующий смысл в своих писаньях. Марина Ивановна Цветаева, сравнивая Маяковского и Пастернака, пишет, что ВЫХОД из стихов первого — это выход на площадь, на баррикаду, выход в деятельность, ВЫХОД из лирики Пастернака незаметен: это движение вовнутрь, возбуждение сердечной и мыслительной деятельности.
Спрошу себя, хоть и преждевременно: что сделает, куда рванется читатель, прочтя весь Альманах или хотя бы один материал, похожий на КУСОК ГОРЯЩЕЙ СОВЕСТИ — о Гражданской войне в губернии или о лишенцах? И на какой выход могут надеяться авторы таких материалов? И хорошо ли спится критику и другу-литератору, кому Альманах подарен? И как быстро исчез его тираж с магазинных прилавков?
Предварительно и скептически ответив на эти вопросы, я уверен, что СВОЕГО ЧИТАТЕЛЯ Альманах найдет и число своих приумножит…
Это РАБОЧИЕ АНГЕЛЫ РУСИ — такие же, как и авторы Издания. Их не может быть слишком много. Но их порука должна быть достаточной для продолжения таких выпусков и лестного самосознания читателей: мы все помним, оказывается, мы не боимся ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРАВДЫ и готовы к ней, как сильный человек готов к исповеди.
Пожалуй, самый весомый в этом отношении — “Опыт документальных этюдов” Б.Н. Годунова и О.Б. Панкратовой, озаглавленный библейским стихом ЧТО БЫЛО, ТО И ТЕПЕРЬ ЕСТЬ, И ЧТО БУДЕТ, ТО УЖЕ БЫЛО…
(Что было, то и есть,
А будет то, что было —
переводческий зуд еще не прошел…)
“Лишенец”… Это еще не “раскулаченный” (но уже лишенный избирательных прав) … Теперь потребкооперация не для него, в лавке ему не дадут ни крупы, ни муки, ни керосина… Завтра ему начислят индивидуальный налог или дадут невыполнимое “твердое задание”… Потом опишут имущество вплоть до чайного стакана и вилки, арестуют вклад в сберкассе… Потом будет суд. Потом все будет продано с торгов в своей деревне— и купят ведь! — а потом обнищавший и бесправный будет он искать работу и работы не найдет: лишенец!

“Опыт этюдов” откровенно и ярко лиричен. “ЧУВСТВА РАСПИРАЮТ. ОНИ ЗДЕСЬ ПЕРВИЧНЫ”. Мысль родится из них и крепнет: “ЭТО ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ВСЕ, ЭТИ ДОКУМЕНТЫ НАДО ПУБЛИКОВАТЬ”. Авторы правы. Криком кричат архивные бумажки.

… Я в настоящее время пропадаю в жизни за старую свою совместную жизнь с отцом, так как который был частным торговцем. Это 1929 год, позади НЭП, на повестке дня коллективизация…
… А пропадаю я во всей молодой жизни только за отцовскую фамилию… ЗА КЛИЧКУ ФАМИЛИИ ОТЦА.

Отцу же за 70, ни торговли, ни барышей. Теперь и СЫНА ОТНИМАЮТ и тот рад бы, но его стыдные и слезные отречения от сельского столоначальника поднимаются к районному, затем идут в область или возвращаются вниз. Идет время, ГОДЫ проходят в мытарствах ЛИШЕНЧЕСТВА…
Обстановка в такой семье, раздираемой по-живому, вопли одного сына и каменное молчанье другого, который отца не предаст, смута на женской половине, толки и поведенье деревенцев — готовые СЦЕНЫ ТЕАТР-АБСУРДА. Сын, который отрекается, для пущей лояльности пишет доносы на брата, и того завтра ушлют куда подальше. Помирай, батька, под КЛИЧКОЙ ФАМИЛИИ своей!
Как-то мне попалась книга с дарственной надписью: “Милостивая Государыня маменька, припадаю к стопам Вашим, примите от сына Вашего Книгу сию…”. Дата была: 80-е годы прошлого столетия. Такой же низкий поклон отдавался и отцу…

Решительно заявляю, что я порываю всякую связь с отцом и его хозяйством и хочу честно работать вместе с другими гражданами СССР…

Такие решительные заявления появлялись в газетах, редакторы очень их любили. Это пишет уже сын не торговца, а священника, “лютого врага” советской власти. Известно, в чем заключалась “лютость” деревенских батюшек, деливших жизнь между храмом, приходской школой и собственным клинышком земли. И торговец был нужен, и отправитель треб необходим, и в них нуждалось население. Однако этот абсурд в действии, все эти АКТЫ ХАМСТВА не могли обойтись без поддержки мира, своих же сельчан. И тут наши авторы попадают в яблочко:

… А потом стали рушить церкви, жечь иконы. Старики в Островском рассказывали, что ими растапливали печь в пекарне… И не чужими руками это делалось…
ЗДЕСЬ НЕ ИДЕОЛОГИЯ И ДАЖЕ НЕ ПОЛИТИКА. ЗДЕСЬ ОБЩЕСТВЕННАЯ БОЛЕЗНЬ, В ТОЙ ИЛИ ИНОЙ СТЕПЕНИ ПОРАЗИВШАЯ КАЖДОГО…

Медицинский критерий должен был явиться при оценке здравости или невменяемости уже целого народа, коим властвовал параноик. И, кажется, этот критерий важнее всех остальных. Еще Герцен задумывался о нем, еще Эразм Роттердамский, Свифт и Сервантес в тупик становились перед опрокинутостью мира и по-своему каждый смеялись и плакали над собственной СТРАНОЙ ДУРАКОВ.
Годунов и Панкратова создали замечательный памфлет — вещь будто бы невозможного сегодня жанра. КОГДА СТИХИ ДИКТУЕТ ЧУВСТВО… Здесь продиктован памфлет. Изобличен явный ИДИОТИЗМ, с каким ненавистники народа уничтожали самую жизнетворную его силу, его становой корень.

ПОЧЕМУ И КОМУ СТАЛО ТАК НЕНАВИСТНО ПРОШЛОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЙ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДЕРЕВНИ?
Почему надо было уничтожить крестьян-хозяев —
УМЕЛЫХ, БЕРЕЖЛИВЫХ И СМЕТЛИВЫХ ТРУЖЕНИКОВ, НОСИТЕЛЕЙ ВЕКОВЫХ ТРАДИЦИЙ, КРЕСТЬЯНСКОГО ГЕННОГО КОДА, КОТОРЫЙ ЗАКЛАДЫВАЕТ В КАЖДОМ НОВОМ ПОКОЛЕНИИ ЗДРАВЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ: ПОМИРАТЬ СОБИРАЕШЬСЯ, А РОЖЬ СЕЙ…

Почему РАСТЛЕНИЕ ЧУВСТВ — сыновних, родительских, семейных вообще — обрело поддержку в советском искусстве… Впрочем, этого авторы еще не коснулись. Зато нынешнее состояние народа они прямо связывают со вчерашним его помрачением. Да они, в сущности, о нынешнем и говорят, ни на минуту не упуская его из виду. Так художник, рисуя портрет отца, снимает с подрамника портрет … сына или внука, ибо озабочен не портретным сходством, а верностью родовых черт (случай с Модильяни). Для сходства достаточно фотографии… Что же касается НЕНАВИСТИ как ДУХА БОЛЬШЕВИЗМА, нетерпимого ко всякой иной идеологии, не брезгающего ничем ради “побед”, то надо пошевелить страницы поэтического букваря, созданного поэтами Пролеткульта, “Кузницы”, “Лефа” и т.п. Это нелегкое чтение… Это — КРАСНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ, как назвал свою книгу Василий Князев. Там коммунар пьет не воду, а кровь. Там позорна доброта. Постыдно милосердие. Там коммунару не надо ни матери, ни отца — ему нужна ИДЕЯ, крепость того чувства, с которым убивают врага. А враги — все. Там нужны “пролетарские впечатления” в их предельной взвинченности — наркотик убийц.
Когда-нибудь, пускай предвзято, обязан будет вспомнить свет
всех вас, Рязанские Мараты далеких дней двадцатых лет…
Смеляков простирает в будущее свою защитительную длань, хотя сам понимает несостоятельность защиты. В тех же стихах, кстати, он и проговаривается:
ЛЮДЕЙ ОТ ИМЕНИ НАРОДА ВЫ ПОСЫЛАЛИ НА РАССТРЕЛ.
Смысловое ударение: ЛЮДЕЙ!
У наших авторов, назовем их еретиками советской историографии, да и постсоветской кстати, за всеми архивными бумагами виден ЧЕЛОВЕК, и вся мысль этой чудесной пары (отца и дочери), шарахаясь в тесной области абсурда, озабочена как бы материнской заботой ПОМОЧЬ, ОГРАДИТЬ, ОБЛИЧИТЬ АБСУРД, ПРЕДОСТЕРЕЧЬ людей будущего от болезни, постигшей страну, если уж не получилось сохранить здоровье людям настоящего. А этого и не получилось…
Авторы по закону обратной перспективы, словно прибегнув к методу Флоренского, ВЫВЕРНУЛИ НАИЗНАНКУ привычные смыслы и ценности — и получили ЛИЦО! Описав драконовские акты власти, сопроводив несчастного лишенца по всему лабиринту унизительных его хождений и ползаний — так! — они возвышают голос:

За всем этим — искалеченные души и ущербная дальнейшая жизнь и стариков, и молодежи… За всем этим — непереданный опыт, духовные утраченные ценности многих поколений множества семей и крестьянских родов, НЕ ОСВОЕННЫЕ МОЛОДЕЖЬЮ ЦЕЛЫЕ ПЛАСТЫ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ. За всем этим — недополученное тепло семейного очага… незнание своих родовых корней… В итоге — ненужность таких “предрассудков”, как стыд и совесть, самостоятельность и гордость, честь и достоинство, верность слову и законам дружбы и родства, почтение старших, поминовение усопших и память о них.

ЗАЧЕМ ЖЕ МЫ СЕГОДНЯ УМНОЖАЕМ ТО, ЧТО НАТВОРИЛИ ТОГДА…
ТОГДА творили “под шум литавр и треск пальбы”, ТЕПЕРЬ — под шум речей и склок, под грохот взрывов затяжной войны.
Утраченного не вернуть и погибших не воскресить. Не поднять с колен поверженного нищего просителя… Читать об этом физически больно. Но спасает читателя ОЩУЩЕНИЕ ПРАВДЫ И СВОБОДЫ авторской мысли, авторской речи. Греет сердечность…

Пожалуй, пора спускаться с высоты гражданского пафоса, столь полно обеспеченного документальным фактом и жизненными последствиями сотворенного зла.
Вот уютный солнечный закут — продолжение рассказа Л.А. Колгушкина о КОСТРОМСКОЙ СТАРИНЕ, о пестром ее народе, его нравах, его знаменитых легендарных личностях. Как гуляли славные богатыри купеческого звания, как жили ЗИМОГОРЫ, как бродила по улицам Матреша-дурочка, всю жизнь, от юности до старости, поджидая своего красавца дьякона: не едет ли? пора бы… Матрешу любили за нрав, за блаженную улыбку, за чистые детские слезы. Кто-то и позавидовать мог ТАКОЙ любви, как завидуют правде юродивых.
Рассказы о кулачных боях, о театре, о пожарной службе, о празднике Широкой Масленицы… Не забыл автор помянуть пожарную собаку Бобку: умный и храбрый пес выносил из огня детей. О кладбищах, о Татарской слободе, обо всем нелишнем ведет Колгушкин свой задумчивый рассказ, и чем больше сказано, тем больше остается в запасе — ЦЕЛЫЕ ТОМА, признается балакирь.

Древностью веет от выписок покойного краеведа Д.Ф. Белорукова — здесь представлены отрывки из ДОЗОРНОЙ КНИГИ ГАЛИЧА 1620 г. и ПЕРЕПИСНОЙ КНИГИ СОЛИГАЛИЧА 1628 г. На радость филологу в “неправильной” письменной сказке услышит он подлинную речь того обихода.

В Галиче же на посаде на концу Рыбныя слободы храм во имя Якима и Анны, а у того храму служат: во дворе поп Устин, во дворе поп Афонасей. А живут на посадской на черной на тяглой земле… В Шатине улице со всполья к острогу, а в ней: во дворе Пятрушка Ковезин, сапожной кропачь, во дворе Гаврилко Ветошкин, щепетинник, да налево к Галибине улице и острогу: во дворе Ромашка Осипов сын, кузнечь… во дворе Филка Иванов сын, винокур…

Что-то Пушкинское, не правда ли? Простота, лад… Из бесконечного перечня имен — кто где живет — выпишу несколько: Томилку рукавишника, Якунку Басова, Гарку Олсуфьева, Ивашку Дудора, Ондрюшку Бакани, Фалалейку Бабонегова, Аверку Полстовала, Оноху Решетова, вдову Дарьицу, Пахомову дочь, вдову Настасьицу Савельеву дочь… Ласковые огласовки не выражают ли почтение к прекрасному полу? Пушкарь Степанко и пушкарь Фторушка — люди тоже разнопочитаемые, не так ли? А уж сын боярский Дмитрий Давыдов сын Готовцев зовется полным именем, а не Митком, не Митюшкой. Русское полногласие слышится в этой мирской речи повсюду. Иоанн Креститель именуется Иваном Предотечей, Государь величается ВСЕА РУСИИ и т.п. Тут нужна бы старая орфография…

Несколько лет я прожил в Парфеньеве: купил там дом в бывшем поселочке льнозавода, из бревен бывшего склада пристроил к дому боковину 5х6, переложил печь… НИКАКОЕ имя “Молодежный”, которым обозначен поселочек с десятком стариков, мы с парфеньевскими энтузиастами здравого смысла хотели переменить на “Белоруково”. В том именно месте располагались картофельники Белоруковых, на стрелке Неи и Чернушки с ее великой водой еще горбится остатком снесенного винокуренного заводика.
Парфеньево — родина поэта и странника Сергея Маркова. Здесь же родился Сергей Васильевич Максимов, чьи даты — 100-летие и 170-летие — собрали недавно в костромской библиотеке десятка три почитателей.
Переименовать “Молодежный” не удалось.
А когда — он был еще жив — я навещал Д.Ф. Белорукова в деревне Федюнино, то по дороге туда и обратно, повторяя это ласковое имя, я воображал Федюню: то погибшим мальчиком, то деревенским юродивым…

К историческим заметкам Белорукова тянется в Альманахе небольшой материал Александра Вячеславовича Громова о микротопонимии его родной деревни Макарово, что на Унже недалеко от Мантурова.
Имена лугов, оврагов, полей, боров связывает он с людьми, которых еще застал, и теми, кого давно уж нет, но живы еще преданья…
Уходит в прошлое, в историю… неповторимый островок жизни, труда, обычаев, нравов, языка. Все это памятно и мило автору…
Я знал книжечку А.В. Громова о костромских льнах.
Я список кораблей дочел до середины…
Так читался словарь о замечательной национальной культуре льна — прямо по Гомеру! В гулких корпусах брошенного льнозавода…
Но обойдусь без лишних эффектов.
На столе у меня другая книжечка Громова — “Жгонский язык”* — об условном языке пимокатов и шерстобитов (валял, как зовут их в других местах). Собирал эти слова Александр Вячеславович несколько десятилетий, продолжив в родных ему местах великую традицию Даля.

“Всей душой преданный Богу и Его святой Церкви, глубоко изучивший Священное Писание… деятельнейший церковный организатор и администратор… пламенный проповедник… Епископ Геронтий в истории Древлеправославной старообрядческой Церкви занял большое и почетное место”.

(Церковный календарь за 1955 г.)

Старообрядческий священник о. Валентин Новожилов публикует в Альманахе Житие епископа Геронтия, им самим написанное — его первую часть, до ареста в 1932 году. Было ему тогда 60 лет. Удовольствуемся беглым пересказом неспешного повествования. В семье отца дети “на буднях обременены были все крестьянской работой, а в праздники все были за богослужением, после обеда разрешалось детям отдыхать на улице только до 6 часов вечера”. Будущий епископ Геронтий, мальчик Гриша, был мал и худосилен, но, как покажет жизнь, духом тверд… Женили его родители по своему усмотрению, когда же невеста захотела поплясать на свадьбе, то услышала от жениха: “Если Вы изволите танцевать, то уж будете не моя невеста, а сатаны”. Кроткая Анна Дмитриевна убоялась такого, и прожили супруги в любви и согласии до смерти. Приверженность древлему благочестию Григорий сохранял и проявлял везде, начиная с армейской службы. Умирает жена старшего брата — детей пестует Анна Дмитриевна. Григорий — полковой архивариус, по демобилизации обучает знаменному пению прихожан в Плесе, никониане и беспоповцы едва не убивают его. Приход его в деревне Куделихе растет, Григорий строит кирпичный завод…
Матушка Анна умирает, когда мужу исполнилось 36. Самообладание осиротевшего вызывало почтительное удивление. Не перечислить всех дел, за которые берется он и доводит до конца. В хоре Покровской церкви села Стрельникова 100 человек. Перестраивается храм… Когда ревностного священнослужителя Освященный Собор переводит в Петроград, в Стрельникове “получился общий неутешимый плач. Плакал народ, плакал и о. Григорий. Затем более двух часов пришлось только благословлять”. Ехали до Костромы “в километровом окружении тысячи людей”. С февраля 1912 года о. Григорий становится священноиноком Геронтием…
Пересказ не достигает цели. Поэтому перечислю построенные и перестроенные епископом Геронтием, в том числе и собственными руками, большие и малые, деревянные и каменные храмы. Деревянные: в Стрельникове, в Дурасове, в Дворищах, в Каримове, в Лебединце, на Псковщине, в Сысоеве, в Валуе. Каменные: в Куникове, Вышнем Волочке, в Ленинграде на Громовском кладбище, в Острогах, Ессентуках.
Открыты училища грамоты, чтения и пения в разных селах и городах, всего — 15. “Состав преступления” перед властью, как видите, огромный. Подвиги священноинока — регента, богослова, каменщика и плотника, исповедника и утешителя, личности абсолютно необходимой, как серебро в воде, в своем народе, — прямой ответ на великий русский вопрос ЗА ЧТО? Его задавали друг другу попавшие в тюрьму невинные жертвы тирании, спрашивали сами себя, спрашивали следователя и палача. 60-летний Геронтий не спрашивал. ЗА ВСЕ СЛАВА БОГУ — отвечал он и приговаривал: “Дондеже время имамы да делам благое паче же присным в вере!”

Май — декабрь 1916 года.
Поразительный эффект возвращенного времени — военного и предреволюционного, пережитого подробно, вдумчиво, ХУДОЖЕСТВЕННО, заботливо и ответственно 40-летним, прекрасно образованным человеком, чью деятельность и роль в губернской жизни трудно охарактеризовать кратко.
ДНЕВНИК Е.Ф. Дюбюка притягивает и увлекает: в записях есть та умная картинность, которая свойственна одаренным кинооператорам, когда кадр и самодостаточен и “больше себя самого” безо всякой на то претензии. Роман, заметил Стендаль, есть зеркало, с которым идешь по большой дороге. Помнится, так. Зеркало Е.Ф., весьма разборчивое и совсем не плоское, у него не в руках, а внутри, что выводит эти страницы, где текст местами оборван, из разряда дневниковых и частных: оставаясь таковыми, они замечательно охватывают живые черты народной жизни — это наметанный взгляд ХОЗЯИНА ЗЕМЛИ, причем, ЗАБОТА о ней не заслоняет ее красоты и прелести…

Кологрив, 4.10.
Сегодня был в музее покойного Геннадия Александровича Ладыженского… Большой художник, холостой, умер 64 лет, всю жизнь собирал старинные вещи, картины, книги. Весь верх ими завален. Вот самовар, вывезенный Платовым из Парижа, вот картина Ватто, стоящая 10 тыс. руб., турецкий ятаган с драгоценными камнями, индейские ножи, старые печатные и рукописные (лицевые) книги. Десятки картин: “Под ливнем” (базар), за которую получил серебряную медаль, “Вышка”, “Ломка камня”… “Старый Ларс”, “Терек”, “Река Унжа”, “Грузка дров на реке Унже”, где изображены все действительно бывшие Арины, Афимьи, Зиловьи. Зиловья была красавица, теперь старуха, этот парнишка — старик, а этого старика весь Кологрив знал: в трактире голову облили керосином и зажгли — ничего, выходился, народ тогда крепкий был.
Улыбка, любованье, ЛЮБОВЬ — явно или скрыто тут повсюду.
Едем лесами, вот покосы Жоховой, заливные, по р. Нее, 35 дес., вот 40 дес. леса Русакова — везде покос, уборка в разгаре. Мельница на Нее, Ларин поставил ее на диво, это предмет удивления. Нея блестит нарядная, переливается, ярится. Ярится покосом. Бабы в цветных одеждах убирают сено в стога…
Светлые бочаги, словно бусы, сверкают на солнце…
Это запись 7 июля. Неделей назад:
Крестьянские девушки поют серебристыми голосами:
ТАМ ЛЬЮТСЯ КРОВАВЫ ПОТОКИ С УТРА ДО ВЕЧЕРНЕЙ ЗАРИ.

Соблазн переписывать ВЕСЬ “Дневник”, как видно, велик и безрассуден. При такой яркой любви к жизни заражаешься ею и горишь как хворост. Но у автора она обеспечена, эта любовь, разнообразными ЗНАНИЯМИ — а у тебя чем? Читаешь, и приходят на ум очерки Короленко и Лескова, проза Бунина — не та ожесточенная проза кровавого разрыва со страной, но проза и стихи, где поистине академические знания не мешают вдохновению — напротив…
Публикация Г.В. Давыдовой и А.В. Соловьевой сделала бы честь любому изданию. Настоящая — продолжение той, что была в 3-м выпуске Альманаха. Обе — просятся в КНИГУ. (Под одной обложкой с Дюбюком поместиться могло бы еще что-нибудь, но, пожалуй, публикации такого достоинства в этом выпуске нет. Хорош и отзывается ей материал Н.А. Зонтикова, но он в другом несколько роде).

Материалом Зонтикова Альманах открывается, (материал Дюбюка его завершает). Это добросовестное исследование историка “на тему” знаменитой картины А.К. Саврасова “Грачи прилетели”. Скажу — для улыбки — что в этом материале не хватает разве что орнитологического описания грача — птицы весенней; все остальное, прямо или косвенно связанное с картиной Саврасова, представлено так, будто историограф прожил десятки жизней со времен Ивана Грозного, искушен в ремеслах и художествах, отчетлив во всех многоветвистых переплетениях знаменитых и не очень известных генеалогических древес. Примечательна его любовь к слову НЕИЗВЕСТНО, так как мало что в его предмете остается неизвестным. Каждое НЕИЗВЕСТНОЕ будто помечено им: вернуться и сделать известным!

Неизвестно, была ли в годы опалы отобрана у Салтыковых их половина Молвитина, но, кажется, что нет; более того, в 1630 году, видимо, в связи с кончиной К.И Михалкова, и его половина села в соответствии с завещанием А.Т. Михалкова была “отказана Евникее Ондреевне Салтыковой” и, таким образом, в руки Салтыковых перешло все Молвитино.

Вызывают зависть архитектурные соображения и пассажи в описании молвитинского Воскресенского храма, того, что на картине, и совсем неожиданна в историке терпимость к вольностям художника, так, а не эдак повернувшего храм. С великодушной терпимостью относится Николай Александрович и к легендам, что обвили фигуру Саврасова — тут куда чаще историки ревнивы, а ревность, хоть и дитя любви, но слово неродное… ИСТОРИЯ — ВРУН ДАРОВИТЫЙ, сказал поэт. В природе исторического факта, занесенного в анналы, нет ничего, КРОМЕ ЖИЗНИ, сплетения ее страстей, случайностей, безрассудства… Последнее качество представлено Зонтиковым в рассказе о советском периоде в судьбе молвитинской святыни. Пора бы, кажется, привыкнуть к абсурду самоуничтожения, к той БОЛЕЗНИ, о которой написали Годунов и Панкратова в очерке о лишенцах. Но что-то непривыкается.

Как раз об этом — исследование М.А. Лапшиной “ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В КОСТРОМСКОЙ ГУБЕРНИИ. 1918-1919”. Тяжелое чтение. Народ устал от войны и бежит с фронтов.

13 апреля в Костромской губернии объявляется осадное положение. Во все военные комиссариаты направляется телеграмма, предписывающая “всем уездвоенкомам самым энергичным образом проводить борьбу с дезертирством. Всех сопротивляющихся расстреливать на месте. С укрывателями расправляться как с дезертирами”.
ФАКТИЧЕСКИ ОБЪЯВЛЯЛАСЬ ВОЙНА С КРЕСТЬЯНСТВОМ, так как во многих семьях крестьяне поголовно были связаны с зелеными.

Автор не избегает жестоких картин. Большевистский замысел превращения “империалистической войны в гражданскую” удался на славу… О последствиях братоубийства ни чекисты, с одной стороны, ни повстанцы, с другой, не думали, ожесточенье нарастало, МИРА НЕ СОСТОЯЛОСЬ: какой мир между трудом и “нероботью”? Огонь вражды нырнул под землю как торфяное тленье, чтобы обнаружить очаги злой памяти в 1941 году. Повествование Лапшиной отличается объективностью, да и вряд ли возможна тут лирическая яркость “этюдов” Годунова и Панкратовой: те пишут ИЗНУТРИ, входя в положение и шкуру каждой жертвы идиотизма. Здесь — другая задача. Созданием комбедов, пишет Лапшина, большевики раскололи деревню летом 1918 года, потом стравливали долго и последовательно обе половины.
Пушкин как-то заметил, что ДРУГОЙ истории он бы не хотел. И хор ему вторит: не надо сослагательного наклонения… Но куда деться — от тоски именно ПО ДРУГОМУ ходу ее, что делать с душевным НЕПРИЯТИЕМ совершившегося несчастья?

Менее значительны другие материалы Альманаха. Хотя статья Б.М. Козлова о литературной жизни Костромы военных лет добросовестна и пространна, погоду делает материал. Не до литературы было тогда, а то, что появлялось в газетах в стихах и прозе, поневоле было прикладным — К ВОЙНЕ. Искусство в таких случаях обнаруживает свою самолюбивую и жестокую природу — уходит, как вода сквозь пальцы, сквозь самые искренние и горячие строки. На всю войну и на всю страну, можно сказать, хватило одного Твардовского. “Военные” поэты и прозаики, мальчики и девочки, рожденные в начале 20-х и контуженные войной, писать о ней стали в конце 40-х, в 50-х годах.
Тем не менее, материал Козлова не лишний в Альманахе: здесь имена, судьбы — такие разные, как у Евгения Осетрова и Николая Орлова, здесь дорога нам фактическая основа недолговечных сочинений. Сердце у меня дрогнуло при имени Михаила Анисимовича Державца — хирурга и начальника госпиталя, с которым в те годы работала моя мама. О Державце ходили легенды, а сколько людей он спас — Ты, Господи, веси.

Воспоминания о Ефиме Честнякове (материал М.М. Ореховой и И.Ш. Шевелева) вызывают грустное чувство. Не потому, что мало что узнает читатель о замечательном человеке, но потому, что замечательного человека ПРОГЛЯДЕЛИ, проспали, как водится. Теперь к 850-летию Костромы Фонд культуры предлагает воздвигнуть ему памятник во 100-150 тысяч рублей возле кукольного театра. Доброе дело, что ж, но как не вспомнить тифлисского Пиросмани, который теперь стоит — на коленях — на берегу Куры, прижимая к себе жертвенного барашка, бронзового, как и он. При жизни не всякий духанщик наливал ему тарелку харчо за его клеенки…
Кстати, образ, созданный Элгуджей Амашукели — художник на коленях — удивительно богатый содержанием, ОБЯЗЫВАЕТ ко многому костромского мастера, который возьмется изваять Божьего человека Ефимку…

Небольшие материалы Ю.В. Смирнова об истории Караваева, Малого Андрейкова, Поддубного и С.Н. Торопова об Ухтубужье написаны с любовью, но имеют местное значение. Интерес представляет собранные Тороповым документы об устройстве в Ухтубужье нового храма.

Мы, нижеподписавшиеся крестьяне Кологривского уезда Ухтубужской волости разных селений, под председательством нашего сельского старосты Василия Евдокимовича Зеленова, имели суждение о постройке храма…
Сход приговорил 3.3.1909 храм построить, разобрав старую церковь и употребив кирпич на ограду и колокольню ВВИДУ БЕДНОСТИ ПРИХОДА. Устройство принял на себя местный землевладелец и церковный староста С.А. Калинин.
ПРИЧТ ЖЕЛАЕТ, ЧТОБЫ СВЯТЫНИ СТАРОГО ХРАМА В НОВОМ ОСТАЛИСЬ НЕИЗМЕННЫМИ…

……
Не будет преувеличением сказать, что СОЗДАНИЕ 4-го выпуска АЛЬМАНАХА «КОСТРОМСКАЯ ЗЕМЛЯ» предпринятое Костромским фондом культуры, в своем роде и в нынешней обстановке ДЕЛО ЕСТЬ СВЯТОЕ. И МИРОМ понадобилось книгу издавать (следует благодарное перечисление меценатов), и приделы-разделы и все строение остались неизменными, еслиоглянуться на предыдущие выпуски.
Издание такого Альманаха в Костроме, богатейшей в историческом смысле, — деяние завидное иным городам и краям… К сожалению, не могу сопоставить это издание и подобные ему. А надо бы это сделать…
Религиозный смысл и образность, которая сама просится под руку, не различают малого и великого — вечно влюбленную Матрешу с костромской площади и отшельника Ефима из Шаблова; тут место и пожарнику, псу Бобке, и почетному гражданину города. Внимание к отдельному цветку и травинке неотделимо от судьбы поспешно затопленных гниломорьем земель.
Политический вектор нигде не выпирает как шило из мешка, он возникает, неизменный, иде же хощет.
Лучшие материалы ВОСКРЕШАЮТ жизнь, людей прошлого, веют ДУХОМ РОДИНЫ. Да, стряслось… Да, обманом, пронырливой корыстной жестокостью, обернувшейся безумием геноцида, сведены мы нынче к незавидному положению среди других стран мира, и сползание продолжается.
Но верный диагноз болезни — уже половина здоровья.
Не оскудела грешная земля теми, кого поэт величает РАБОЧИМИ АНГЕЛАМИ. Они — на земле, на ферме, в библиотеке, в архиве… Они на улицах города: угадайте их по лицам, по осанке — если лица не видно и РАБОЧАЯ ТЯЖЕСТЬ гнет им спину.
ИСПОЛАТЬ ВАМ — ВЫ НАША КРЕПЬ И НАДЕЖДА!

Владимир Леонович
Декабрь 2000

первоисточник: KOSTROMKA.RU

Никольский храм села Сунгурово под новым куполом

Церковь села Сунгурово со стороны колокольни
Сунгуровская церковь во имя святителя Николая Чудотворца с новым медным куполом *

У берега Волги на холме каменная одноглавая церковь во имя святителя Николая Чудотворца села Сунгурово возведена была усердием местных красносельских строителей в 1831 году, сменив прежний деревянный храм. В том же веке к храму пристроена ярусная колокольня. Кроме главного престола храм имеет придел в честь Казанской иконы Божией Матери.Прежде, у стен храма находилось кладбище, земская школа была при Никольском приходе. В запустение Никольская церковь пришла после событий 1917 года, когда большинство местных храмов подверглось разорению. В храме сохранились фрагменты клеевой живописи, выполненной в академической манере в XIX веке.

 * 22 мая 2011 г., в день памяти святителя Николая Чудотворца Никольский храм села Сунгурово отметил престольный праздник и 180-летие со дня возведения в камне. В этот день в храме был отслужен праздничный молебен и освящен новосооруженный крест.

 

Храмозданные надписи Костромы и края XVI-XVII вв.

Посёлок Красное-на-Волге

Часовников Родион Валерьевич

 


Часовников Родион Валерьевич – публицист, режиссер-документалист, автор 30 документальных фильмов об истории и роли Русской Православной Церкви, основатель одной из первых в России православных телестудий, член Союза журналистов России и Медиасоюза. Является автором идеи, редактором и участником сборника «Россия – последняя крепость», автором десятков статей, очерков, эссе. Основное направление – историко-философские размышления о судьбах России, о главенстве духовных законов над социальными, о живительной силе исторической памяти.

С 1989; года Р. Часовников публиковался в периодической печати и сборниках, являлся участником масштабных акций экологического движения. С 1991-го года работал референтом правящего архиерея в г. Костроме. В 1993-м – открыл епархиальную телестудию. Выпустил более 150 телепрограмм и 30 документальных фильмов в эфире региональных и спутниковых телекомпаний. Преподавал в Костромской Духовной Семинарии, организовывал просветительские семинары и чтения. Принимал участие в работе реабилитационных и антисектанских центров в качестве эксперта. На протяжении нескольких лет активно сотрудничал и вел совместные проекты с Владимиром Махначем.

С 1991-го года Родион Валерьевич активно боролся за возвращение церковного имущества Русской Православной Церкви. С 1991-го по 1997-й годы практически только его публикации и телепрограммы были противопоставлены массированной информационной компании против передачи Церкви Ипатьевского монастыря в Костроме. И тогда в регионе этими материалами удалось сломить антихристианскую психологическую атмосферу. Позднее этот опыт понадобился в Москве, где на протяжении нескольких лет Р. Часовников отстаивал вместе с настоятелем Патриаршего Подворья в Сокольниках игуменом Иоанном имущественный комплекс Подворья.

Р. Часовников удостоен нескольких патриарших наград, в том числе: Ордена Русской Православной Церкви Святого Даниила Московского III степени, медали преподобного Сергия Радонежского, медали преподобного Макария Унженского и других. Фильмы Р. Часовникова «Памятники и Символы», «Преподобный Ферапонт», «Святитель» и другие награждены церковными и светскими дипломами на всероссийских фестивалях.

Одним из направлений творчества Р.Часовникова является критика «толерантной лжи». Автор отмечает: «Религиозный плюрализм — вовсе не знак прогресса и процветания. Это тревожный знак агрессии. В нашей стране сегодня как никогда много лжеучений — много болезней, а здоровье у России только одно — ПРАВОСЛАВИЕ!». В другом месте он пишет: «В мировоззренческих вопросах неопределенность и индифферентность губительны. От понимания цели и смысла жизни на земле, зависят важные решения человека: как поступить, по какому пути двигаться, чем и ради чего пожертвовать. Эти решения нужно принимать здесь и сейчас, а не в перспективе, которая как раз и зависит от нашего выбора. Нельзя ни осудить, ни похвалить человека за убежденность в своей правоте и верности идеалам. Важно — каковы эти идеалы. Ориентируясь лишь на форму и методы, мы обязательно ошибемся в понимании содержания».

Когда и кем был основан Ипатиевский монастырь?

Альманах КОСТРОМСКАЯ ЗЕМЛЯ. Раздел ЭКОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ

Николай Зонтиков (Кострома)

«Монастырь Ипатцкой общей на реке на Волге за рекою за Костромою усть реки Костромы, а в нем церковь Живоначалная Троица камена, а придел Филиппа и Упатия…» (1) Из сотной 1560 года.

 

Ипатиевский монастырь в Костроме относится к числу наиболее известных монастырей России. Не отделимый от целого ряда важнейших событий русской истории, неразрывно связанный с царскими династиями Годуновых и Романовых, он издавна является одним из главных символов Костромы. Существует огромная научная литература, посвящённая многовековой истории монастыря. Однако до сих пор наиболее «тёмным» является начальный период истории обители — в первую очередь, вопрос: когда и кем был основан Ипатиевский монастырь?

Впервые в летописях монастырь упоминается в 1435 году, когда в ходе междоусобной войны московских и галичских князей весной этого года «на мысе у святого Ипатия, межи Волгою и Костромы» (2) расположился со своими силами лагерем великий князь Московский Василий Васильевич Тёмный. В актовых документах монастырь упоминается чуть раньше: 1410 — 1420 годами датируют данную Константина Дмитриевича (Шеи?) «в дом живоначалнои Троице и святому апостолу Филипу и святому священномученику Иеупатию» на сельцо Константиново с деревнями в Костромском уезде (3). Но эти первые случайные упоминания в источниках, конечно, никак не помогают в разрешении вопроса о времени основания Ипатиевского монастыря: к началу XV века обитель на устье реки Костромы, безусловно, уже давно существовала.

Согласно традиционному преданию, Ипатиевский монастырь был основан в 1330 году татарским мурзой Четом (в крещении – Захария) на месте чудесного явления ему Богоматери со священномучеником Ипатием, епископом Гангрским, и святым апостолом Филиппом. В монастыре мурза Чет воздвиг Троицкий храм с приделом во имя священномученика Ипатия и апостола Филиппа и храм во имя Рождества Богородицы (4). В дореволюционное время эта версия являлась общепринятой и никем не ставилась под сомнение.

Первым подверг её критическому анализу крупнейший знаток русского феодализма академик С.Б. Веселовский (1876 — 1952 гг.). В статье «Из истории древнерусского землевладения. Род Дмитрия Александровича Зернова (Сабуровы, Годуновы и Вельяминовы-Зерновы)», опубликованной в 1946 году, он пришел к выводу, что легенда о мурзе Чете, как основателе Ипатиевского монастыря, возникла в конце XVI века. В это время Годуновы заняли ведущее положение при царском дворе и для большего их престижа монастырю, где находилось их родовое кладбище, необходимо было найти основателя, которым легенда и объявила мурзу Чета (Захария), родоначальника Годуновых. С.Б. Веселовский писал: «Заняв в конце этого века (XVI-го. – Н.З.) место среди старых крупнейших монастырей, Ипатиев монастырь в вопросе о своём прошлом оказался в очень неблагоприятном положении. Он не мог указать, не мог гордиться, как большинство старых, прославленных монастырей, каким-нибудь известным русским князем или высокочтимым подвижником, причисленным к лику святых, как своим основателем. Более того – можно с уверенностью сказать, что власти и братия монастыря не помнили, не знали и не могли объяснить, почему патронами монастыря были такие малоизвестные на Руси святые, как Ипатий Гангрский и апостол Филипп. Начало и далёкое прошлое монастыря были <…> темны и <…> основательно забыты <…>. Для крупнейшего монастыря, каким стал к концу XVI века Ипатиев, такое положение было весьма неудобным» (5).

Далее С.Б. Веселовский писал: «Известно, что наиболее цветистые и фантастические легенды <…> сочиняли не старые, исторически известные роды, которым подобные легенды в сущности ничего не давали и ничего не прибавляли к их старой славе, а рядовые служилые роды, в особенности те, которым удавалось подняться в верхние слои правящего класса и приходилось соприкасаться с родовитыми людьми, смотревшими на них свысока, как на выскочек и безродных, случайных людей. В аналогичном положении оказался в ряду старых монастырей Ипатиев монастырь, быстро разбогатевший в последней четверти XVI века благодаря вкладам Годуновых, царицы Ирины и царя Фёдора. К этому времени, по-видимому, относится сочинение легенды о знатном татарине Чете, о чудесном ему видении во сне Богородицы с Ипатием и Филиппом, о его чудесном исцелении, крещении и об основании в память этого чуда монастыря. Правда, это был не русский князь, не высокочтимый святой <…> но в некоторых отношениях это было лучше и того и другого: это был родоначальник Годуновых, предок царя Бориса и царицы Ирины <…>» (6).

Общий вывод историка был таков: «…представляется, что <…> Ипатиев монастырь первоначально был вотчинным монастырем. Судя по тому, что в нем (монастыре. – Н.З.) были погребены Захарий (7) и его сын Александр Зерно, убитый вечниками в 1304 году, он был основан в конце XIII века (а не в 1330 году, как говорит легенда), вероятно, на вотчинной земле Захария» (8).

Таким образом, С.Б. Веселовский отнёс возникновение Ипатиевского монастыря к концу XIII века. С тех пор мнение выдающегося историка прочно вошло в краеведческую литературу. В первой послереволюционной книжке об Ипатиевском монастыре, вышедшей в 1959 году, говорилось: «Советский историк академик С.Б. Веселовский доказал, что вся история монастыря свидетельствует о несостоятельности <…> боярско-церковной легенды (об основании его мурзой Четом. – Н.З.). <…> С.Б. Веселовский убедительно доказал, что Ипатиевский монастырь был основан в конце XIII века на вотчинной земле Зерновых (Зерно)» (9). Авторы вышедшего в 1963 году путеводителя по Костроме писали: «Недавними исследованиями доказано, что основан он (Ипатиевский монастырь. – Н.З.) был в XIII веке как один из укреплённых пунктов в системе обороны северо-восточных границ Московского княжества» (10). В книге об Ипатии, вышедшей в 1968 году, В.Г. Брюсова, оговорившись, что «гипотеза С.Б. Веселовского о времени и обстоятельствах устройства Ипатиевского монастыря <…> твёрдых данных не дает», отмечала, что «предполагаемая им дата основания монастыря (последняя четверть XIII века) наиболее вероятна. Монастырь построен в месте слияния двух крупных рек, как обычно ставились русские города. Река Кострома в древности была судоходной на триста вёрст вверх по течению. Волга – важнейший торговый путь, связывающий страны Европы и Азии. В годы татаро-монгольского завоевания внутренняя и внешняя торговля русских городов резко сократилась, однако отдельные сообщения летописей говорят о том, что в XIII — XIV веках Волга сохраняла свое значение. Так, договорная грамота 1270 года закрепляет за новгородскими гостями (купцами) право вести торг в Костроме. <…> Кострома, основанная около середины XII века, в XIII столетии вырастает в центр самостоятельного удельного княжества. В 1272 году костромской князь Василий Ярославич, брат Александра Невского, занял владимирский великокняжеский стол. По-видимому, построение Ипатиевского монастыря связано с периодом возвышения Костромы как центра удельного княжества в третьей четверти XIII века» (11). В опубликованном в 1970 году путеводителе по Костроме его авторы В.Н. Бочков и К.Г. Тороп писали: «Очевидно, Ипатиевский монастырь был основан около 1275 года Василием Ярославичем <…> ставшим в то время великим князем Владимирским, но жившим по-прежнему в Костроме (12). Богомольный князь любил строить церкви, кроме того, он заботился и об укреплении своего стольного города – возведение монастыря как нельзя более отвечало его стремлениям» (13).

В вышедшем в 1983 году путеводителе по Костроме говорилось, что «вероятно, монастырь был основан во второй половине XIII века» (14). В очередном томе сводного каталога «Памятники архитектуры Костромской области» (1998 год) об основании монастыря сказано, что «учёные относят его основание ко второй половине XIII в. – времени правления владимиро-суздальского князя Василия Квашни» (15). В новейшей книге об Ипатиевском монастыре (2003 год) её авторы И.В. Рогов и С.А. Уткин пишут: «На рубеже XIII и XIV веков <…> на холме, возвышающемся над рекой Костромой <…> Захария основал церковь Живоначальной Троицы с приделами апостола Филиппа и Ипатия Гангрского, которая дала начало Ипатиевскому монастырю» (16).

С.Б. Веселовский, безусловно, прав в том, что к концу XIII века обитель на устье реки Костромы уже существовала, но возникла она, судя по всему, ещё раньше. Возможность попытаться определить основателей Ипатиевского монастыря дают сами святые, которым посвящена обитель – святитель Ипатий и апостол Филипп. Священномученик Ипатий, епископ Гангрский, христианский подвижник IV века, является одним из самых малоизвестных святых на Руси. При самом тщательном поиске мы почти нигде в России не найдём посвящённых ему храмов или монастырей. Не найдем нигде, за исключением одного города – Великого Новгорода (17). Только в этом важнейшем центре древней Руси священномученик Ипатий пользовался особым почитанием.

Святой Ипатий в Новгороде почитался как покровитель новгородских посадников (18) – выборных руководителей Новгородской республики (как известно, посадниками в XII — XV веках избирались исключительно представители новгородского боярства). В XII — XV веках в Новгороде существовало, по крайней мере, два храма, посвящённых священномученику Ипатию. В 1183 году на Рогатой улице (или – Рогатице) в Славенском конце (этот конец традиционно считается одной из древнейших частей города) была построена деревянная церковь «святого Еупатия чюдотворца и епископа Ганьграньского» (19). В 1369 году взамен её был заложен каменный храм «святого Еупатия на Рогатице» (20). Но эта церковь была не единственным Ипатьевским храмом в Новгороде. Под 1496 годом летопись упоминает ещё церковь святого Ипатия на Щеркове (Ширкове) улице (21) (эта улица также находилась на Славенском конце Новгорода).

Второй святой, которому издавна был посвящён Ипатиевский монастырь – святой апостол Филипп, – к счастью, точно так же легко привязывается к конкретной местности. Можно долго и тщетно искать в древней Руси храмы или монастыри, посвящённые этому святому. Так сложилось исторически, что апостол Филипп почти не почитался на Руси, опять-таки за исключением Великого Новгорода. Известный храм, посвящённый святому апостолу Филиппу, возвели в 1194 году на Нутной улице Славенского конца города. Этот храм был деревянным, неоднократно обновлялся, а в 1383 — 1384 годах взамен его на Нутной улице воздвигли каменный храм во имя апостола Филиппа. Его, в свою очередь, в 1527 — 1528 годах сменил новый каменный храм, который, к счастью, и ныне стоит на Торговой стороне Новгорода (24).

Но какое отношение к вопросу об основании Ипатиевского монастыря имеет констатация факта, что и священномученик Ипатий, и святой апостол Филипп были в древней Руси по преимуществу «новгородскими» святыми? Установленный факт даёт нам возможность предположить, что Ипатиевский монастырь на устье реки Костромы был основан именно новгородцами.

В.Г. Брюсова первая во всей огромной литературе, посвящённой монастырю, заметила, что «культ» священномученика Ипатия и апостола Филиппа «принадлежит Новгороду» (25). Она же первая и выдвинула версию об основании монастыря новгородцами. «История Костромы и Ипатиевского монастыря как часть истории Владимиро-Суздальской и Московской земли не вызывает сомнения, – пишет В. Г. Брюсова, – но это не представляется бесспорным по отношению к древнейшему периоду.<…> Возможно, уже в XI в. в своих походах на Югру, в сказочную «Биармию», через Верхнюю Волгу и Пермь, новгородцы и создали здесь (т.е. в нижнем течении р. Костромы. – Н.З.) первые русские опорные пункты, послужившие началом устройства монастырей или выросшие в города» (26).

Река Кострома издавна служила одним из путей продвижения новгородцев на Волгу. Как известно, первый поход ушкуйников на Волгу и Каму состоялся в 1360 году, когда новгородские «ушкуйници-разбойници» захватили и разграбили на Каме город Джукетау (Жукотин). Из-за этого события, по требованию золотоордынского хана Хидыря, в том же году в Костроме состоялся съезд князей Северо-Восточной Руси, прошедший под руководством великого князя Владимирского Дмитрия Константиновича («и бысть съезд всем князем русьским о разбойницах на Костроме» (27)). По поводу места проведения княжеского съезда историк В.Н. Бернадский заметил: «Место съезда (Кострома), вероятно, было выбрано не случайно (не у Костромы ли выходили на Волгу ушкуйники?). По крайней мере, в описаниях следующих походов Кострома упоминается чрезвычайно часто» (28). От других ушкуйничьих походов на Волгу Кострома более всего пострадала в 1375 году, когда около двух тысяч новгородцев на 70 ушкуях (речных судах) во главе с воеводой Прокопом захватили Кострому и подвергли её ужасающему разгрому. Причём летопись отмечает, что перед захватом города ушкуйники «выидоша рекою Костромою на Волгу» (29). Полагают, что и в предыдущее нападение новгородцев на Кострому – в 1371 году – они также подошли к городу по реке Костроме. В последний поход новгородских ушкуйников, состоявшийся под предводительством Анфала в 1409 году, новгородцы также вышли на Волгу по реке Костроме. В Тверской летописи говорится: «…поидоша Новогородци из Заволочиа по Двине, в верх Сухоною, и вышли Костромою (в) Волгу, и взяша на Костроме корм, и поидоша к Новугороду Волгою, воюючи, и взяша Новгород Нижний; и потом поидоша на усть Ками» (30).

В.Н. Бернадский назвал реку Кострому (наряду с р. Вяткой) «основным путём» новгородцев на Волгу, особо отметив, что путь по реке Костроме был им ведом «до походов ушкуйников»

Лингвисты отмечают следы древнего новгородского говора по всему нижнему течению Костромы и, в частности, в Заречье, в бывшей Шунгенской волости (на территории которой находился в начале XX века Ипатиевский монастырь). С. Ерёмин в 20-е гг. XX века отмечал, что «в Шунгенской волости довольно часто встречается особенность древнего новгородского говора – замена старого «ъ» звуком «и» в словах перед следующей мягкой согласной (мисец, недиля, виник)» (32), — и делал вывод, что «население, так говорящее, есть остаток древних новгородских колонистов» (33).

Такой темы, как новгородская колонизация Костромского края, касался в своих трудах целый ряд историков и археологов. Археолог Е.И. Горюнова, говоря о территории Костромской и Ивановской областей, писала: «1) Славянская колонизация охватила эту территорию не ранее XI в.; 2) колонизация эта имела два чётко выраженных направления: со стороны Ростово-Суздальского центра с его смешанным русско-мерянским населением. Первый поток переселенцев со стороны Суздальской земли двигался через Ивановскую область и осел в южной части Костромского Поволжья. Новгородская колонизация охватила первоначально северные районы области, постепенно распространяясь затем на юг. <…> Постепенно расселяясь и осваивая новые, слабо заселённые земли, новгородцы проникли и в Костромское Поволжье, где на лесных росчистях основывали небольшие усадьбы-починки и постепенно расчищали под пашню лесные массивы. По проторенным путям сюда стали двигаться и новые переселенцы из новгородских земель, стремившиеся в «лихие» годины стихийных бедствий «спасать животы» в чужих землях <…>. Колонизационная волна из Новгородских земель наложила глубокий отпечаток на культуру костромского населения и оставила заметный след в лексике и фонетике говора современных великоруссов Костромской области» (34). Археолог Е.А. Рябинин отмечал особое значение в освоении новгородскими переселенцами Костромского края пути по реке Костроме: «Лексическая зона, отражающая новгородскую колонизацию, включает течение р. Костромы и бассейны Галицкого и Чухломского озёр; следы новгородского языкового влияния прослеживаются во всем Костромском Поволжье <…>. В Поволжье выходцы из северо-западных земель могли проникнуть по р. Костроме. Знакомство новгородцев с данной речной магистралью документировано письменными источниками. По Костроме продвигались из Верхнего Подвинья новгородские ушкуйники, совершавшие свои знаменитые походы на Волгу и Нижнюю Каму. Хотя эти события и относятся к более позднему времени (вторая половина XIV — начало XV в.), но, по авторитетному заключению В.Н. Бернадского, <…> путь по Костроме был ведом новгородцам и до походов ушкуйников; последние использовали давно и хорошо известный маршрут «из Заволочи, а по Двине вверх Сухоною и <…> Костромою в Волгу»» (35).

Все это делает предположение об основании Ипатиевского монастыря на устье реки Костромы новгородцами достаточно обоснованным. Именно древние новгородцы, по-видимому, возвели в нем два первых (теплый и холодный) храма: один – посвященный священномученику Ипатию и святому апостолу Филиппу (вероятно, главный престол храма был посвящен Ипатию, а придельный – апостолу Филиппу), и другой – в честь Рождества Пресвятой Богородицы. Заметим, что и второй храм монастыря, в честь Рождества Богородицы, также может иметь «новгородское» происхождение. Конечно, храмы в честь Рождества Богородицы распространены на Руси повсеместно, но есть смысл напомнить отмеченный Б.А. Рыбаковым факт особого почитания в древнем Новгороде праздника Рождества Пресвятой Богородицы, в связи с чем в нем имелось «5 церквей Рождества Богородицы!» (36). В свете этого логично предположить, что и храм Рождества Богородицы был изначально построен – вместе с Ипатиевским храмом – новгородцами.

Когда же возник Ипатиевский монастырь? Думается, что есть все основания от конца XIII века, обозначенного С.Б. Веселовским, опуститься вглубь этого столетия. Судя по всему, монастырь был основан в зоне расселения новгородских переселенцев или в середине, или, вероятнее, – в 1-й половине XIII века, ещё до монголо-татарского нашествия. Продвигаясь по реке Костроме в Волгу, новгородцы могли закрепить за собою стратегически важный участок устья реки основанием здесь небольшого мужского монастыря, посвящённого популярным в Новгороде святым. Монастырь, разумеется, был ктиторским, и, вероятнее всего, его основателем являлся какой-нибудь новгородский боярин.

Позднее монастырь на устье реки Костромы получил второе посвящение – в честь Святой Живоначальной Троицы. Известно, что широкое почитание Святой Троицы на Руси началось со 2-й половины XIV века и связано, в первую очередь, с именем преподобного Сергия Радонежского, основавшего в Подмосковье свой знаменитый Троицкий монастырь. Вероятно, второе наименование Ипатиевский монастырь получил в конце XIV-го или в самом начале XV веков (впервые в дошедших до нас источниках он назван как «дом живоначалнои Троицы и святого апостола Филипа и святого священномученика Иупатия» около 1410 — 1420 гг. в упоминавшейся выше данной монастырю), когда в нём, по-видимому, был построен Троицкий собор с приделом во имя Ипатия и Филиппа. Видимо, тогда же монастырь получил официальное двойное наименование – Троицкий Ипатиевский. Однако второе наименование не вытеснило, как это бывало, первоначальное, и на протяжении столетий вплоть до настоящего времени монастырь известен, в первую очередь, именно как Ипатиевский (Ипатьев, Ипатский, Ипатьевский или Ипатий).

В середине XVI века в монастыре взамен деревянного был воздвигнут каменный Троицкий собор с приделом во имя Ипатия и Филиппа; точный год возведения собора неизвестен, впервые он упоминается в сотной 1560 года «с книг костромских письма князя Андрея Дмитриевича Дашкова да Ондрея Васильева сына Тимофеевича Безносова с товарищи», где сказано: «Монастырь Ипатцкой общей на реке на Волге за рекою за Костромою усть реки Костромы, а внем церковь Живоначалнои Троица камена, а придел Филиппа и Упатия» (37) (вероятно, каменный собор сменил деревянный в 50-е годы XVI века). Придельный храм во имя священномученика Ипатия и апостола Филиппа имелся в Троицком соборе на протяжении почти всей истории монастыря, однако, в связи с решением устроить в Архиерейском корпусе крестовую (домовую) церковь во имя этих двоих святых, 22 ноября 1862 года Ипатиевско-Филипповский придел в соборе был упразднён (38). Крестовую церковь во имя Ипатия и Филиппа при покоях правящего архиерея, в верхнем этаже Архиерейского корпуса, устроили в 1875 году (39) (она просуществовала до закрытия Ипатиевского монастыря в 1919 году).

Подведём итоги. Итак, по нашему мнению, Ипатиевский монастырь был основан новгородцами, проникавшими на Верхнюю Волгу по реке Костроме, и посвящен святому покровителю новгородских посадников – священномученику Ипатию, епископу Гангрскому. Основан монастырь, скорее всего, ранее конца XIII века, предположительно в 1-й половине века, возможно, ещё до монголо-татарского нашествия. Позднее в его стенах был погребён мурза Чет (Захария), видимо, являвшийся очень крупным жертвователем и покровителем монастыря, отчего в конце XVI века возникла легенда о том, что именно он являлся основателем обители. Во 2-й половине XIV — начале XV веков монастырь получил второе посвящение – во имя Святой Живоначальной Троицы, в официальном наименовании оттеснившее первоначальное посвящение на второе место. Однако в русскую историю монастырь вошел и стал повсеместно известным именно под своим первым названием – Ипатиевский.

Участок культурного слоя второго костромского кремля (Старый город 1416 г. и Новый город 1619 г.), XV-XVIII вв.

Катеринославская (Сусанинская) площадь, территория памятника включает парк культуры и отдыха, комплекс торговых рядов, площади Советскую и Сусанинскую, улицу Чайковского.

Схема границ второго Костромского кремля

Памятник располагается на коренной и первой надпойменной террасах левого берега р. Волги. Содержит остатки культурного слоя посада средневекового города с XIII в. и остатки фортификационных сооружений второго костромского кремля (Старого и Нового города). Фортификационные особенности второго костромского кремля прослеживаются по письменным и картографическим источникам. Старый город размещался на двух уровнях: на коренной и первой надпойменной террасах р. Волги. Валы с деревянными укреплениями и рвы окружали его с запада, севера и востока. Две линии валов выходили к Волге. С этой стороны вал отсутствовал – вдоль реки укрепления состояли лишь из деревянных стен и башен; кроме того, коренная терраса была эскарпирована: склоны подрезали для придания им большей крутизны. Деревянные укрепления состояли из деревянных стен, 16 башен, 3 из которых были воротными, 2 выводные на валу и 1 отводная. Площадь Старого города составляла около 6 га. Протяженность стен составляла до 240 м с запада на восток и до 400 м с севера на юг. Укрепления Нового города также включали ров, деревянные стены и 13 башен, 4 из которых были воротными и 1 выводная. Вал вокруг нового города отсутствовал. Его площадь составляла около 9 га – до 500 м с северо-запада на юго-восток и до 220 м с юго-запада на северо-восток. Фортификационные сооружения Старого и Нового города разбирались, а рвы засыпались на протяжении XVIII-XIX вв. Размеры памятника: наибольшая длина с СЗ на ЮВ составляет 700 м; наибольшая ширина с СВ на ЮЗ составляет 450 м. Площадь памятника составляет 24,9 га. Стратиграфия на месте археологических раскопок Успенского собора такова: сверху дерн и поддерновая коричневая супесь с включениями извести и кирпичной крошки толщиной 4-6 см, ниже слой строительного мусора (кирпичный бой, известь) 17-30 см. Его подстилает мощный слой темно-серой супеси, с включениями извести, угля и кирпичной крошки (35-60 см). Местами его прорезают линзы извести и желтого песка толщиной 10-15 см. Ниже прослеживаются прослойки угля и желтовато-серой супеси и белого песка общей мощностью до 30 см. Ниже слой серой супеси с углистыми включениями (18-20 см). Ниже материк – желтый песок. Обнаруженный вещественный материал представлен фрагментом напольного покрытия храма, боевым железным топором XIII в., монетами русского времени, а также фрагментами красноглиняной и сероглиняной древнерусской керамики и керамики русского времени. Время бытования данных находок – период XIII-XVIII вв. Стратиграфия на месте археологических исследований в Красных рядах такова: сверху – асфальт и песчано-гравийная подушка толщиной до 50 см. Ниже слой серовато-черной углисто-золистой супеси с мощными включениями угля, тлена, а в верхней части и строительного мусора (до 70 см). Данный слой местами прорезают линзы угля толщиной 10-15 см. Ниже слой темно-серой супеси (до 35 см). Его подстилает слой серой супеси толщиной 35-40 см. Ниже материк – желтый песок. Находки представлены древнерусской керамикой и керамикой русского времени (XIII-XVIII вв.).

 

Литература:
Баженов И.В. Костромской кремль. Историко-археологический очерк // Костромская старина. Кострома, 1905;
Соболев В. Костромской кремль // Краеведческие записки. Вып. III. Ярославль, 1983. С. 50-57;
Алексеев С.И. Города и крепости XII-XVII вв. // Археология Костромского края. Кострома, 1997;.
Алексеев С.И. Итоги археологических исследований в г. Костроме и Костромской области (1989-2000 гг.) // Вестник Костромской археологической экспедиции. Вып. 1. Кострома, 2001. С. 29-36;
Писцовая книга Костромы 1627/28-1629/30 гг. Кострома, 2004. Архив ИА РАН. Беляев Л.А. Отчет об археологических исследованиях на месте Успенского собора в г.Костроме в 2007 г.

 

Публикации Н. Зонтикова по костромскому Кремлю:

Постатейная роспись Костромского Кремля 1678 года

Успенский и Богоявленский соборы Костромского Кремля